— До остановки проводить можно?

Я думаю секунду.

— Можно.

Мы идем молча.

Не неловко. Тихо.

У остановки я останавливаюсь. Автобус будет через семь минут. На табло так написано. Очень удобно, когда хоть что-то в жизни честно показывает время ожидания.

— Спасибо за кофе, — говорю.

— Это было кофе. Не спасательная операция.

— Я помню.

Он смотрит на меня.

И я понимаю, что если сейчас сяду в автобус и уеду, все будет правильно. Хорошо. Безопасно. Мы продолжим осторожно, медленно, взросло. Кофе по пятницам, разговоры, границы, дети, развод, работа. И это хороший путь.

Но еще я понимаю другое.

Я слишком долго жила так, чтобы все было безопасно для всех, кроме меня.

Делаю шаг ближе.

Не он. Я.

Кирилл не двигается. Только взгляд меняется.

— Алина?

Вопрос в одном имени. Не предупреждение. Не требование. Проверка.

Я поднимаю лицо.

— Это тоже не спасибо.

И целую его сама.

Поцелуй получается не долгим. Не таким, чтобы забыть, где мы, кто мы и сколько у меня нерешенных вопросов. Нет. Взрослым людям вообще трудно забыть все сразу, у нас слишком много списков в голове. Но в этом коротком поцелуе есть то, чего у меня давно не было: выбор. Мой. Без долга, без страха, без попытки кому-то что-то доказать.

Он не хватает меня, не прижимает сразу, не делает вид, что ждал только этого. Просто отвечает. Спокойно сначала. Потом глубже. И от этого внутри становится жарко и тихо одновременно.

Я отстраняюсь первая.

Дышу неровно, но не жалею.

Автобус подъезжает к остановке.

Очень вовремя. Жизнь вообще любит появляться с расписанием в самые неподходящие моменты.

— Мне пора, — говорю.

— Знаю.

— Я сама.

Он чуть улыбается.

— Я уже понял.

Я сажусь в автобус и нахожу место у окна. Когда автобус трогается, вижу, что Кирилл все еще стоит на остановке. Не машет, не делает ничего лишнего. Просто смотрит.

Я достаю телефон.

От мамы сообщение:

«Кофе был нормальный?»

Я смотрю на экран и улыбаюсь.

Пишу:

«Да. Нормальный».

Потом добавляю:

«И я тоже».

Мама отвечает почти сразу:

«Вот это главное».

Я убираю телефон и смотрю в темное окно, где отражается мое уставшее лицо.

Глава 25. Не за спасибо

Развод вступил в силу в пятницу.

Испытательный срок я закрыла в понедельник.

Если бы кто-то сказал мне полгода назад, что эти два события будут для меня звучать почти как «купила квартиру у моря и перестала гладить чужие рубашки», я бы не поверила. Слишком уж скромный набор для счастья: бумага из суда и спокойное «продолжаем работать» от Власова. Но после всего, что было, именно такие вещи и стали роскошью. Не цветы, не рестораны, не громкие обещания. А документы, где черным по белому написано, что ты больше не жена. И рабочий пропуск, который продолжает открывать турникет, потому что ты не развалилась и не оказалась бесполезной, как тебе долго внушали.

Дети привыкали.

Не быстро. Не сказочно. Даня все еще иногда проверял телефон слишком резко, если приходило сообщение. Соня несколько раз спрашивала, не придет ли Кристина к саду. Но встречи с Максимом стали спокойнее. Он приходил один. Не всегда вовремя, иногда с лицом человека, который считает себя очень пострадавшим, но один. Без матери. Без Кристины. Уже прогресс. В нашей семейной реабилитации это тянуло почти на салют, но мы ограничивались супом. Мама сказала, что на салют денег жалко, а суп полезнее.

С Кириллом мы встречались по пятницам.

Сначала кофе. Потом ужин. Потом прогулка. Потом еще один ужин, на котором я впервые за долгое время не смотрела каждые пять минут на телефон, проверяя, не случилось ли что дома. Мама тогда прислала сообщение: «Дети живы, заяц тоже, ешь спокойно». Я послушалась. Не сразу, конечно. Сначала перечитала два раза, потом все-таки доела рыбу, которая стоила так, будто лично окончила кулинарный институт.

Кирилл не торопил.

Вообще.

И это раздражало больше, чем если бы торопил.

Потому что с торопливым мужчиной понятно, что делать: отступить, поставить границу, сказать «нет» и при необходимости запустить в него подушкой, папкой или юридически выверенной фразой. А с мужчиной, который не давит, но смотрит так, что у тебя внутри просыпается женщина, давно закопанная под детскими куртками, разводом, кастрюлями и чужими претензиями, гораздо сложнее.

Я сама себя не торопила тоже.

Мне тридцать пять, а не восемнадцать. В тридцать пять ты уже понимаешь, что желание — это не всегда приказ к немедленному действию. Иногда это просто сигнал: ты живая. Хорошо. Зафиксировали. Можно не бежать сразу в постель, не снимать с себя весь страх вместе с платьем, не доказывать новой близостью, что старая боль закончилась. Боль вообще не заканчивается по щелчку. Она просто однажды перестает сидеть во главе стола и командовать ужином.

Но в тот вечер я знала, что поеду к нему.

Не потому, что он попросил. Не потому, что я должна. Не потому, что хотелось отблагодарить за суды, справки, поездки, молчаливое присутствие и его это невыносимое «принято», от которого мне почему-то до сих пор становилось спокойнее.

Нет.

Потому что я хотела.

И это оказалось самым трудным признанием.

Я стояла в ванной у мамы и смотрела на себя в зеркало. Новое белье сидело хорошо. Черное, простое, без нелепых кружев до подбородка и без попытки выглядеть как подарок в упаковке. Купила сама. Не потому, что «надо удивить мужчину». А потому, что мне захотелось впервые за много лет надеть что-то не практичное, не удобное, не «под одеждой все равно не видно», а просто красивое.

Потом я проверила, сняла ли бирку.

Сняла.

Слава богу.

Очень не хотелось в ответственный момент шуршать ценником и сообщать Кириллу Сергеевичу, что у нас интимная сцена, но сначала надо найти ножницы.

— Мам, — постучала Соня в дверь. — Ты там долго?

— Уже выхожу.

— Ты красивая?

Вот вопрос. Прямо в сердце и в новый бюстгальтер.

— Я нормальная.

— Бабушка сказала, ты красивая, но вредная.

— Бабушка сегодня слишком разговорчивая.

Выхожу в халате. Соня стоит в коридоре с зайцем и рассматривает меня так серьезно, будто оценивает не внешний вид, а моральную готовность матери к личной жизни.

— Ты к Кириллу Сергеевичу?

Я застываю.

Мама на кухне резко начинает кашлять. Слишком театрально. Плохая актриса, отличная мать.

— Мы идем ужинать, — говорю я.

— А потом?

Вот за это я люблю детей. Они всегда спрашивают именно то, что взрослые хотели бы аккуратно обойти.

— А потом я вернусь утром, — отвечаю честно.

Соня моргает.

— Ты у него будешь ночевать?

Даня, проходивший мимо с учебником, тоже останавливается. Прекрасно. Вот оно, семейное собрание по вопросу моей ночевки. Не хватало только зайцу дать право голоса.

Я присаживаюсь на край дивана.

— Да. Сегодня я буду ночевать не дома. Вы остаетесь с бабушкой. У вас все по плану: ужин, мультик, зубы, сон. Утром я вернусь.

Даня смотрит внимательно.

— Он нормальный?

Я не смеюсь. Хотя очень хочется сказать: «Нет, Власов вообще не нормальный, он кофе пьет так, будто заключает сделку с зернами». Но сын спрашивает не об этом.

— Да, — говорю. — Он нормальный. И он ко мне хорошо относится.

— Как папа раньше?

Вопрос задевает. Не больно уже, но чувствительно.

— Нет, — отвечаю после паузы. — Иначе.

— Лучше?

— Здоровее.

Даня кивает. Видно, что слово ему не до конца нравится, но он принимает.

Соня обнимает зайца.

— Ты нас не поменяешь?

Я подзываю ее к себе и обнимаю. Потом Дану тоже, хотя он делает вид, что уже большой для таких вещей. Большие восьмилетние мальчики, конечно, не обнимаются. Они просто стоят рядом и позволяют матери не развалиться.