— Никогда, — говорю. — Мужчины приходят и уходят. Дети остаются навсегда. Заяц, судя по всему, тоже.

Соня улыбается.

Мама в дверях кухни вытирает руки полотенцем.

— Все, семейный совет окончен. Алина, иди уже, пока я не начала давать советы, за которые потом будет стыдно всем.

— Мам.

— Что мам? Мне тоже интересно, но я держусь.

Вот за это ей отдельная медаль. Мама, которая держится, хотя у дочери первая ночь с мужчиной после развода, — это подвиг. Особенно если эта мама Елена Викторовна, у которой мнение есть даже по способу нарезки лука.

Я вызываю такси.

Кирилл предлагал заехать, но я отказалась. Не из принципа, уже нет. Просто сегодня мне хотелось самой приехать. Не чтобы доказать. Не чтобы поставить границу. А чтобы не потерять ощущение: я еду к мужчине не потому, что меня забрали, а потому что сама выбрала маршрут.

В сумке — сменное белье, зубная щетка, зарядка, документы на всякий случай, потому что после развода я вообще без документов из дома выходить разучилась, и маленькая упаковка презервативов, купленная днем в аптеке.

Вот тут было отдельное испытание.

Я, взрослая женщина, мать двоих детей, простояла у витрины с видом человека, выбирающего не презервативы, а тип ипотечного кредита. Фармацевт, молоденькая девушка, смотрела на меня спокойно. Наверное, видела и не такое. А я стояла и думала, что десять лет брака отучают от таких покупок сильнее, чем кажется. В браке все было «само собой». В разводе вдруг заново вспоминаешь, что секс — это не обязанность, не супружеский режим, не «ну ладно, давай, только быстро, завтра в школу вставать». Это еще и ответственность. И желание. И право сказать нет. И право сказать да.

В итоге купила.

С гордым лицом женщины, которая пережила суд и теперь может купить что угодно.

Такси подъехало к дому Кирилла в восемь сорок.

Дом оказался именно таким, каким я его представляла: строгий, дорогой, без лишнего блеска. Охрана, холл, лифт, зеркала, где я успела еще раз увидеть свое лицо. Нормальное лицо. Немного бледное. Глаза внимательные. Губы подкрашены. Волосы уложены. Женщина, которая нервничает, но не собирается сбегать.

У двери квартиры я стояла секунд десять.

Потом нажала звонок.

Кирилл открыл почти сразу.

Без пиджака. Темная рубашка, расстегнутая у горла, рукава закатаны. Домашний вариант Власова оказался ничуть не менее опасным, чем офисный. Даже хуже. В офисе его хотя бы можно было прикрыть статусом начальника, документами и южным блоком. Здесь южного блока не было. Здесь был мужчина, который смотрел на меня так, что я слишком отчетливо вспомнила: я приехала не обсуждать протокол.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Добрый.

— Входи.

Не «проходите». Не «Кравцова». Входи.

Я вошла.

Квартира была просторная, спокойная, почти пустая в хорошем смысле. Никаких случайных вещей, никакого визуального шума. Дорогой диван, книги, большой стол, темная кухня, панорамное окно. Все выглядело так, будто здесь живет человек, который не любит хаос. Я поставила сумку у стены и сразу почувствовала, что мой внутренний хаос на фоне этой квартиры особенно заметен. Почти как грязь на белом полу. Хотя обувь я сняла.

— Ужин готов, — сказал Кирилл.

Я повернулась.

— Ты готовил?

— Да.

— Сам?

Он поднял бровь.

— Это так удивительно?

— Немного. В моей прошлой жизни мужчина на кухне означал, что он ищет, где лежит соль, и обижается, что она не стоит на видном месте.

— Соль на видном месте.

— Уже плюс.

Он почти улыбнулся.

Ужин был простой. Рыба, овощи, салат. Без демонстрации кулинарного превосходства. Мы ели за большим столом у окна. Говорили сначала о работе, потом о детях, потом о том, что Максим начал соблюдать график и даже один раз написал заранее, что задержится на десять минут. Это, конечно, не делало его героем, но в нашем новом мире пунктуальность бывшего мужа считалась почти экологичным поведением.

Кирилл слушал.

Не перебивал. Не давал советов без спроса. Иногда уточнял. В какой-то момент я поймала себя на том, что расслабилась. Не полностью. Полностью я, наверное, теперь расслабляюсь только под наркозом. Но достаточно, чтобы отложить вилку и перестать следить за каждым словом.

После ужина он убрал посуду в посудомойку.

Сам.

Я смотрела на это почти с научным интересом.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Просто фиксирую редкое явление.

— Посудомойку?

— Мужчину, который знает, где она открывается.

Он усмехнулся.

— Хочешь чай?

— Нет.

Ответ вышел быстрее, чем я ожидала.

Он повернулся ко мне.

Тишина стала другой.

Плотной.

Не неловкой. Сознательной. Мы оба понимали, почему я здесь. Можно было еще пить чай, говорить о погоде, о детях, о работе, растягивать этот момент до полуночи, чтобы потом устало решить «в другой раз». Но я не хотела в другой раз. Я хотела сейчас. И одновременно боялась этого хотения так, будто оно могло забрать у меня часть новой самостоятельности.

Кирилл подошел ближе, но остановился на расстоянии.

— Алина.

Я подняла глаза.

— Если ты хочешь остановиться — мы остановимся. Сейчас, через пять минут, в любой момент.

— Знаю.

— Я хочу, чтобы ты сказала это вслух.

Вот за это я его и ненавидела немного. За невозможность спрятаться. За то, что он не позволял мне плыть по инерции, даже в желании.

— Я знаю, что могу остановиться, — сказала я. — И знаю, что не должна тебе ничего.

— Да.

— Не за суд. Не за работу. Не за то, что ты был рядом.

— Да.

Я вдохнула.

— И я не хочу останавливаться.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом сделал шаг.

Не резко.

Не как мужчина, который наконец получил разрешение и теперь спешит забрать свое. Нет. Он подошел так, будто все еще оставлял мне возможность отступить. И именно поэтому я не отступила.

Первый поцелуй в его квартире оказался совсем не похож на тот, у остановки. Там было коротко, почти проверка. Здесь — уже нет. Здесь он целовал меня глубже, увереннее, но без спешки. Одной рукой коснулся моей щеки, второй — талии, и я вдруг поняла, как давно меня не касались так, чтобы я чувствовала не обязанность ответить, а право выбирать ответ.

Я ответила.

Сначала осторожно. Потом сильнее.

И тело, которое я последние годы воспринимала в основном как рабочий инструмент — донести, приготовить, уложить, выстоять, выносить, не заболеть, не рухнуть, — вдруг вспомнило, что оно не только для этого. Что кожа может хотеть. Что дыхание может сбиваться не от паники. Что мужская ладонь на талии может не быть требованием.

Кирилл отстранился первым.

— Все хорошо?

— Да.

— Уверена?

Я усмехнулась, хотя губы дрожали.

— Если ты будешь спрашивать каждые тридцать секунд, я начну сомневаться в твоей репутации требовательного человека.

В его глазах мелькнуло что-то темное.

— С требовательностью проблем не будет.

Вот тут у меня внутри стало жарко.

Взрослая женщина, тридцать пять лет, двое детей, список покупок на холодильнике, и все равно одна правильно сказанная фраза может выбить воздух из груди. Природа, конечно, могла бы быть менее предсказуемой.

Он снова поцеловал меня.

Уже иначе.

Жестче. Медленнее. Так, что я вцепилась пальцами в его рубашку и почувствовала под тканью напряжение мышц. Кирилл подхватил меня за талию, прижал к себе, но не сдавил. Я сама сделала шаг ближе. Сама провела ладонями по его груди, к плечам, к шее. Сама потянула его рубашку из брюк, и этот простой жест почему-то оказался важнее, чем я ожидала. Не меня раздевали. Я тоже хотела. Я тоже брала.

Пуговицы поддались не сразу.

Руки все-таки немного дрожали.

— Нервничаешь? — спросил он у моих губ.

— Да.

— Из-за меня?

— Из-за себя.

Он замер.

Я выдохнула и сказала честно:

— Я давно не была с мужчиной так, чтобы это было только потому, что я хочу. Не потому, что жена. Не потому, что давно пора. Не потому, что проще согласиться, чем объяснять, почему нет.