Я закрыла глаза.

Максим.

Конечно.

Письмо работодателю не сработало так, как он хотел. Школа зафиксировала. Власов поставил границы. Значит, удар с другой стороны.

— Не открывай без документов, — сказала я, уже разворачиваясь к кабинету. — Попроси удостоверения, сфотографируй, включи запись. Я еду.

— Алина.

— Что?

Мама помолчала.

И сказала тихо:

— Они не одни.

Сердце ухнуло.

— Кто с ними?

— Татьяна Борисовна. И Максим.

Глава 18. Проверка

Я стояла посреди коридора «Власов Групп» и держала телефон так, будто он сейчас мог взорваться.

Опека.

Участковый.

Татьяна Борисовна.

Максим.

У ворот маминого дома.

Всё. Отлично. Просто замечательно. Мужчина, с которым я прожила десять лет, решил не ждать суда и сразу устроить выездной спектакль «Посмотрите, какая мать плохая, даже дом старый». Причем привез с собой свою мать, потому что без Татьяны Борисовны любая проверка, видимо, считалась неполной. Как борщ без соли. Или развод без нервного срыва.

— Мам, — сказала я, стараясь, чтобы голос не развалился прямо в трубку. — Никого, кроме официальных лиц, не пускай. Поняла? Максима и Татьяну Борисовну — нет. Пусть стоят за калиткой и украшают улицу.

— Я поняла, — ответила мама. — Удостоверения попросила. Женщина из опеки показывает, участковый тоже. Максим возмущается.

— Пусть возмущается на свежем воздухе.

— Он говорит, что ты опять устраиваешь цирк.

— Передай, что билеты сегодня по записи.

Мама на секунду замолчала.

— Алина, ты сейчас едешь?

— Да.

— Не лети. Дети со мной. Соня в комнате, Даня рядом. Они не слышат подробностей.

Не слышат подробностей. Хорошо. Хотя в нашей жизни подробности уже сами бегали за детьми, хватали их за рукава и говорили: «Привет, мы взрослая грязь, познакомимся?»

Я сбросила звонок и почти врезалась в Светлану, которая вышла из-за перегородки с папкой.

— Что теперь?

— Опека у маминого дома.

Светлана даже не спросила «какая опека». Вот за это я ее уважала. Умная женщина быстро поняла, что у Кравцовой если что-то происходит, то сразу крупным шрифтом.

— Иди к Власову, — сказала она. — Сейчас.

— Он на встрече.

— Пусть встреча подождет. У тебя дети.

Я развернулась к кабинету Кирилла Сергеевича и внезапно почувствовала жуткую усталость. Не физическую. Хотя физической тоже хватало, можно было продавать в мешках. Но больше всего устала именно от того, что снова надо объяснять. Снова говорить: простите, у меня опять пожар. Простите, мой муж снова делает больно. Простите, я опять не просто сотрудник, а ходячий семейный кризис с временным пропуском.

Я постучала.

— Войдите.

Власов сидел за столом с двумя мужчинами в костюмах. На столе были документы, ноутбук, вода, какие-то схемы. Всё выглядело серьезно, дорого и совершенно не готово к фразе «у меня опека у калитки». Я замерла на пороге.

— Простите. Можно вас на минуту?

Он посмотрел на меня.

И сразу понял.

Не знаю как. Может, у меня лицо стало отдельным документом с пометкой «срочно». Может, за последние дни он уже выучил мой вид перед катастрофой. Власов закрыл папку.

— Коллеги, пять минут.

Мужчины переглянулись, но спорить не стали. Вышли. Я проводила их взглядом и почувствовала себя человеком, который ворвался в чужую нормальную работу с мешком личного ада.

— Что случилось? — спросил он.

— Опека приехала к маме. И участковый. По обращению Максима, видимо. Он там. С Татьяной Борисовной.

Я сказала это быстро, почти без пауз, потому что боялась: если остановлюсь, голос сорвется.

Власов поднялся.

— Документы у них проверили?

— Мама проверяет. Я сказала фотографировать.

— Юристу позвонили?

— Сейчас позвоню.

— Водитель ждет внизу. Я предупрежу.

— Кирилл Сергеевич…

— Без споров.

— Я не хочу, чтобы вы снова…

Он посмотрел на меня. Спокойно. Но так, что я замолчала на половине фразы.

— Это не помощь с условием, Кравцова. Это логистика. Езжайте.

Логистика.

Конечно.

Моя жизнь горит, дети могут испугаться, у ворот стоит опека, а у Власова это логистика. И, знаете, почему-то именно от этого стало легче. Если назвать пожар логистикой, его хотя бы можно организовать. Вызвать машину, проверить документы, позвонить юристу, доехать, не умереть. Очень рабочий подход к разрушению семьи.

— Я вернусь и доделаю протокол, — сказала я зачем-то.

— Не вернетесь.

— Но…

— Сегодня уже не вернетесь. Завтра утром принесете. Сейчас — дети.

Он говорил так, будто это очевидно. Как таблица. Как срок. Как пункт в календаре: дети важнее протокола. А я всё еще внутренне ждала, что кто-нибудь скажет: «Ты опять создаешь проблемы». Не сказал.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Лимит благодарностей снова повышен. Идите.

Я пошла.

В лифте позвонила Елене Павловне. Руки тряслись, пальцы не сразу попали по нужному имени, и я случайно открыла чат с Кристиной. Быстро закрыла. Не хватало еще случайно отправить ей что-нибудь вроде «чтоб тебя». Хотя, если честно, пальцы могли бы и сами.

— Алина? — ответила юрист.

— Опека у маминого дома. Участковый. Максим и его мать там же.

— Официальные лица документы предъявили?

— Мама проверяет.

— Хорошо. Слушайте внимательно. Если документы в порядке, пускаете только представителей. Максима, его мать, любых сопровождающих — нет. Проверка условий не требует их присутствия. Запись ведете. Не кричите. Показываете справку о работе, документы детей, комнаты, еду, спальные места. Детей не заставляете говорить при отце. Если отец давит — просите участкового зафиксировать.

— Я поняла.

— И еще. Не бойтесь старого дома. Старый дом — не плохие условия. Плохие условия — это когда дети голодные, грязные, без места для сна и ухода. У вас не так.

Я закрыла глаза.

Спасибо.

Господи, как важно иногда услышать простые слова от человека, который знает, о чем говорит. Потому что в голове уже стоял голос Татьяны Борисовны: старый дом, тесно, сквозняки, куда ты привезла детей, у Максима квартира лучше. У Максима вообще всё лучше по документам: квартира, машина, доход, мать с идеальной укладкой, беременная Кристина, юрист. У меня — мама, старый дом, суп, работа на испытательном сроке, дети, которые прижимаются ко мне, и упрямство. Надеюсь, суды принимают упрямство как приложение.

— Елена Павловна, а если они спросят детей?

— Пусть спрашивают спокойно и без отца рядом. Вы можете попросить, чтобы разговор проходил с вами или педагогом/психологом, если позже. Но дома — без давления. Главное, не подсказывайте детям. Они сами скажут достаточно.

— Боюсь, что скажут слишком много.

— Иногда правда как раз и нужна.

Я сбросила вызов уже в машине.

Водитель был тот же, что возил меня в школу. Или мне так показалось. Он не задавал вопросов, просто открыл дверь и поехал. В салоне было тихо, чисто, пахло кожей и деловой безопасностью, которая не имела никакого отношения к моей старой семейной войне. Я сидела с сумкой на коленях, перебирала в голове список: удостоверения, запись, не кричать, не пускать Максима, показать справку, показать детские вещи, не упасть, не дать Татьяне Борисовне войти, не дать детям испугаться еще сильнее.

Телефон завибрировал.

Максим.

«Не смей устраивать спектакль. Если тебе нечего скрывать, проверка пройдет спокойно».

Я сделала скриншот.

Не ответила.

Еще сообщение.

«Посмотрим, что они скажут про условия у твоей матери».

Скриншот.

Не ответила.

Третье.

«Ты сама довела до этого».

Скриншот.

Не ответила.

Я уже чувствовала себя не женой, а архивариусом чужой подлости. Сохраняю, сортирую, отправляю юристу. Может, когда-нибудь у меня будет отдельная папка с красивым названием «Максим Андреевич, вы великолепны в доказательствах».