У маминого дома стояли две машины.

Одна — служебная, с обычными номерами. Вторая — Максимова. У калитки действительно были все: женщина лет сорока пяти в темном пальто, участковый, Максим и Татьяна Борисовна. Свекровь стояла так, будто лично возглавляла комиссию по спасению внуков из лап старого дома. Прямая спина, дорогой шарф, лицо «я же говорила».

Когда я вышла из машины, Максим сразу повернулся.

Его взгляд скользнул по водителю, по машине, по мне. И я прямо увидела, как у него внутри щелкнуло: опять Власов. Опять помощь. Опять повод.

— На служебной машине? — спросил он вместо приветствия.

— На работающей, — ответила я. — В отличие от твоей логики.

Татьяна Борисовна вспыхнула.

— Алина, ты не в том положении, чтобы хамить.

— Зато я в том положении, чтобы не пускать вас в дом моей матери.

Женщина из опеки кашлянула. Не строго. Скорее, чтобы напомнить: мы тут вообще-то официально. Я повернулась к ней.

— Алина Викторовна Кравцова. Мать Даниила и Софьи. Простите. Можно ваши документы?

Она кивнула и спокойно предъявила удостоверение.

— Ирина Николаевна Орлова, специалист отдела опеки. Обращение поступило сегодня утром. Мы обязаны проверить условия проживания детей.

Участковый тоже показал удостоверение. Сергей Валерьевич. Лицо усталое, нормальное. Из тех мужчин, которые за день видят столько семейных разборок, что уже не удивляются ничему, кроме, может быть, тишины.

Я сфотографировала документы.

— Я не возражаю против проверки, — сказала я. — Но прошу зафиксировать, что отец детей и его мать присутствуют без моего согласия, и я против их входа в дом. Они не проживают здесь.

— Я отец, — тут же сказал Максим. — Я имею право присутствовать.

— При проверке условий проживания в доме моей матери? — уточнила я. — Нет.

— Ты боишься, что мы увидим правду? — вмешалась Татьяна Борисовна.

Мама открыла дверь дома и вышла на крыльцо.

— Правду вы сегодня уже видели утром в зеркале, Татьяна Борисовна. Этого достаточно.

Я чуть не поперхнулась воздухом.

Мама была прекрасна. Опасна, но прекрасна.

Ирина Николаевна перевела взгляд с мамы на Татьяну Борисовну.

— В дом пройдут только я и участковый. Мать детей и хозяйка дома присутствуют. Остальные ждут за калиткой.

— Это абсурд, — сказал Максим.

— Это порядок, — ответила Ирина Николаевна.

Порядок.

Какое приятное слово. Надо будет потом записать его в список моих новых любимых слов. Рядом с «нет», «границы» и «спите, Кравцова». Хотя последнее лучше не записывать. Вдруг кто найдет.

Татьяна Борисовна попыталась шагнуть ближе к калитке, но мама положила руку на щеколду и посмотрела на нее так, что даже я бы не рискнула.

— Лена, ты совершаешь ошибку, — сказала свекровь.

— Я их столько в жизни совершила, что еще одну как-нибудь переживу. Но в дом вы не войдете.

Мы впустили Ирину Николаевну и участкового.

Калитка закрылась.

Максим остался снаружи. И это было маленьким, но важным чудом. Не потому что он исчез. Нет, он стоял буквально в двух метрах и смотрел через забор. Но между нами снова была граница. Физическая. Железная. Облупленная. Зеленая. Моя любимая калитка, кажется, заслуживала отдельного места в завещании.

В доме пахло супом, котлетами и чем-то сладким. Соня сидела на кухне с зайцем на коленях. Даня — рядом, с учебником. Оба слишком тихие. Слишком прямые. Дети вообще становятся очень правильными, когда чувствуют, что взрослые оценивают их жизнь. Это страшно. Ребенок не должен сидеть у собственного стола так, будто проходит проверку на пригодность.

— Здравствуйте, — сказала Ирина Николаевна мягко.

— Здравствуйте, — ответил Даня.

Соня спрятала лицо в зайца.

— Можно посмотреть, где дети спят? — спросила специалист.

Мама сразу повела. Я шла рядом, показывала комнаты. Да, дом старый. Да, обои не новые. Да, пол скрипит. Да, у окна в маленькой комнате щель, которую мама залепила еще осенью. Но кровати были. Постель чистая. Вещи разложены. Уроки на столе. Игрушки. Книги. Сонин рисунок на стене: дом, дерево, мама с рыжими волосами, бабушка, Даня и огромный заяц размером с автомобиль. Папы на рисунке не было.

Я заметила это только сейчас.

И стало больно.

Ирина Николаевна тоже заметила. Ничего не сказала. Просто посмотрела чуть дольше и сделала пометку.

На кухне мама открыла холодильник. Там были суп, котлеты, каша, молоко, творог, овощи, компот. Ирина Николаевна кивнула. Участковый стоял у двери и выглядел так, будто ему ужасно хочется оказаться где угодно, только не в кухне, где чужая семейная жизнь разложена по полкам вместе с кастрюлей супа.

— Документы детей? — спросила Ирина Николаевна.

Я достала папку.

Спасибо маме. Спасибо Елене Павловне. Спасибо моей новой привычке жить как архив. Свидетельства о рождении, полисы, справки, заявление из школы, из сада, моя справка о работе. Ирина Николаевна просмотрела.

— Вы трудоустроены?

— Да. Испытательный срок. Официально. Вот справка, график и размер оклада.

Она взяла.

И в этот момент за окном раздался голос Татьяны Борисовны:

— Вы посмотрите, в каких условиях они живут! Дом старый! Сквозняки! У Алины работа два дня, какая стабильность?

Мама закрыла окно.

Молча.

Гениально.

Ирина Николаевна подняла глаза.

— Отец детей часто приезжает без предупреждения?

Я посмотрела на нее.

— Последние дни — да. Сначала с матерью и представителем. Потом в школу с Кристиной Андреевной. Сегодня — сюда.

— Кристина Андреевна?

— Его… — Я запнулась. Не знала, как официально назвать беременную любовницу мужа, чтобы не прозвучать как героиня дешевого ток-шоу. — Женщина, с которой он состоит в отношениях.

Даня поднял голову.

— Она сказала, что станет частью нашей семьи.

Ирина Николаевна повернулась к нему.

— Она сказала это тебе?

Даня кивнул.

— В школе. Я не хочу.

— Не хочешь, чтобы она приходила?

— Не хочу, чтобы она была моей семьей. У меня есть мама. И бабушка. И Соня.

Он сказал это очень спокойно.

Слишком спокойно.

Ирина Николаевна записала.

Соня вдруг тихо сказала в зайца:

— Она целовала папу.

В кухне стало тихо.

Участковый опустил взгляд.

Мама отвернулась к плите.

Я закрыла глаза на секунду, потому что у меня снова кольнуло где-то глубоко. Какой бы сильной я ни пыталась быть, детская фраза всё равно попадала в незащищенное место.

— Софья, — мягко спросила Ирина Николаевна, — ты боишься этой тети?

Соня кивнула.

— Она заберет папу. И зайца.

— Заяц мой, — серьезно сказал Даня.

— Он мой, просто ты его защищаешь, — всхлипнула Соня.

Ирина Николаевна снова сделала пометку. Потом закрыла блокнот и посмотрела на меня.

— Я вижу, что бытовые условия удовлетворительные. Дом старый, но чистый, дети обеспечены спальными местами, едой, одеждой. Вопросы у нас будут больше к эмоциональному состоянию детей и вовлечению их в конфликт взрослых.

Снаружи раздался голос Максима:

— Алина, хватит прятать детей! Я имею право знать, что они говорят!

Участковый вышел в коридор.

Через открытую дверь я услышала:

— Максим Андреевич, не мешайте проверке. Еще один раз повысите голос — будем составлять отдельное объяснение.

Тишина.

Я чуть не обняла участкового. Сегодня у меня вообще день странного желания обнимать официальных лиц. Надо держать себя в руках. Особенно с учетом того, что Максим уже пишет начальнику про мои предполагаемые отношения. Не хватало еще письма участковому: «Считаю необходимым уведомить вас, что моя жена подозрительно благодарит представителей власти».

Ирина Николаевна попросила поговорить с детьми несколько минут при мне, но без бабушки. Мама вышла. Дети отвечали осторожно. Даня сказал, что хочет жить со мной, но видеть папу иногда, если папа не будет приводить Кристину и «не будет говорить тайком». Соня сказала, что хочет у бабушки, потому что тут пироги и мама не плачет в ванной. Я, между прочим, плакала в ванной один раз. Один. Но дети, конечно, записали. Надо выбирать места для слабости еще тщательнее.