Она сказала это с таким видом, будто мне выдали не работу, а пропуск в закрытый орден, где слабые не задерживаются, сильные выгорают, а сам Власов по ночам, возможно, ест отчеты без соли.

Мы пошли оформлять предварительные документы. Я подписывала согласия, анкеты, какие-то листы, где надо было указывать паспортные данные, адрес, образование, семейное положение. На графе «семейное положение» я зависла.

Замужем.

Рука не хотела писать.

Вот прямо физически. Как будто ручка тоже считала это издевательством. Я замужем за мужчиной, от которого вчера ушла ночью, который целовал другую женщину, угрожал опекой, приехал с юристом к маминой калитке и теперь обещает разобраться с моей работой. Но официально — замужем. Бумаги вообще иногда очень жестокие. В жизни у тебя руины, а в анкете аккуратное слово из семи букв.

Я написала.

Замужем.

Почерк получился кривой.

— Вам плохо? — спросила HR.

— Нет. Просто… ручка неудобная.

Врунишка из меня так себе. Но она сделала вид, что поверила. За это я мысленно поставила ей плюс. Хорошая женщина. Не задает вопросов там, где и так всё видно.

Когда я вышла из здания, на улице было уже почти тепло. По весеннему. То есть солнце светит, ветер всё равно пытается оторвать лицо, но люди уже упрямо расстегивают куртки, потому что календарь обещал весну, а русские люди календарю верят сильнее, чем прогнозу погоды.

Я достала телефон и первым делом поменяла пароль на почте. Потом на Госуслугах. Потом в банке. Потом в соцсетях. Пароли придумывались плохо. Мозг предлагал только варианты вроде «МаксимКозел2026», но я решила, что для безопасности это слишком эмоционально. В итоге поставила что-то сложное, с цифрами, буквами и ненавистью внутри. Ненависть, правда, программа не учитывала, но я знала, что она там есть.

Маме я позвонила уже в метро.

— Ну? — спросила она вместо приветствия.

— Меня взяли.

На другом конце стало тихо.

— Правда?

— Испытательный срок. С завтрашнего дня.

Мама выдохнула так, будто всё это время держала воздух вместе со мной.

— Я знала.

— Конечно.

— Не конечно. Я верила.

Я закрыла глаза.

В вагоне кто-то кашлял, рядом студент ел шоколадку, напротив женщина читала новости на телефоне, а я стояла у двери и пыталась не расплакаться посреди метро от того, что мама верила. В меня. В женщину с десятью годами перерыва, двумя детьми, разводом, кривой анкетой и паролем, созданным из злости.

— Мам, — сказала я. — Мне страшно.

— Это нормально. Страшно — значит, мозг работает.

— Очень утешает.

— А тебе сейчас не утешение нужно, а работающий мозг.

Вот за что я любила маму: она умела обнять словами так, что вроде и тепло, и по спине линейкой прошлись.

— Дети как?

— Даня пришел из школы. Контрольную написал.

— И?

— Сказал, что семейные обстоятельства могли бы дать ему больше времени на подготовку, но в целом он герой.

— Это точно мой сын.

— Соня испекла со мной пирог. Половину украсила так, будто у нас свадьба павлинов, но вкусно.

Свадьба павлинов. Хорошо. Значит, дома хотя бы кто-то создает красоту, пусть и из посыпки.

— Максим звонил?

Мама помолчала.

— Два раза. Я не отвечала. Потом написал, что вечером приедет поговорить.

Я сжала поручень.

— Не открывай.

— Не буду. Но, Алина, тебе надо решить, что делать с вещами. Детям нужны нормальные вещи, тебе тоже. Не будешь же ты завтра на работу с одной юбкой и двумя тревожными взглядами ходить.

Я посмотрела на свое отражение в темном окне метро. Зеленый костюм, усталое лицо, волосы под ободком. Да, действительно. Работать помощником руководителя в одном костюме можно, но недолго. Особенно если костюм из прошлого и держится на силе воли.

— Поеду в квартиру, — сказала я.

— Сегодня?

— Надо.

— Одна не поедешь.

— Мам.

— Алина, одна не поедешь.

— А с кем?

— Со мной.

Я представила маму, Максима, Татьяну Борисовну, сбор вещей и поняла, что это будет не поездка, а историческая реконструкция битвы за шкаф. Но мама права. Одна я не поеду. Не после того, как Максим написал про работу. Не после угроз детьми. Не после всего.

— Хорошо. Вечером.

Максим, конечно, был дома.

Разумеется.

Мы с мамой приехали в семь. Детей оставили у соседки Валентины Петровны, которая обещала накормить их супом, включить мультики и, если что, сказать любому пришедшему, что она никого не видела, ничего не знает и вообще плохо слышит. Прекрасная женщина. Надо будет потом подарить ей шоколадку. Или сразу медаль.

Квартира встретила меня тишиной, дорогим запахом и странным ощущением, что я вернулась не домой, а на место преступления. Всё было как раньше. Коврик в прихожей, зеркало, обувь Максима, детские рисунки на стене возле кухни, моя кружка на полке. Только я была уже не как раньше.

Максим стоял в гостиной.

В белой рубашке, без галстука, с телефоном в руке. Красивый. Ухоженный. Уверенный. И почему-то сейчас эта уверенность раздражала так сильно, что хотелось кинуть в него чем-нибудь тяжелым. Например, семейным альбомом. Очень символично.

— Ты пришла, — сказал он.

— За вещами.

Мама вошла следом, сняла пальто и спокойно сказала:

— Добрый вечер, Максим.

Он посмотрел на нее без особой радости.

— Елена Викторовна.

Мама кивнула, будто они встретились не после утренней осады калитки, а на родительском собрании.

— Мы быстро. Алина соберет вещи себе и детям.

— Мы с Алиной поговорим наедине.

— Нет, — сказала мама.

Так просто. Вот у кого надо учиться. Без объяснений, без оправданий, без дрожи в голосе. Нет — и всё. Точка. Мама, оказывается, продвинутый пользователь этого слова.

Максим перевел взгляд на меня.

— Ты теперь без мамы говорить не можешь?

— Могу. Но не хочу.

— Удобно.

— Очень.

Он усмехнулся.

— Ты решила устроить спектакль? Работа, юрист, мама, вещи. Думаешь, я испугаюсь?

— Нет. Я думаю, ты разозлишься.

— Уже.

— Заметно.

Мама тихо кашлянула. То ли предупреждала меня не нарываться, то ли скрывала смешок. Надеюсь, второе. Мне нужна группа поддержки, а не контроль поведения.

Я прошла в детскую.

И вот там меня накрыло.

Игрушки. Книжка про дракона Грора на тумбочке. Сонино платье на стуле. Данины конструкторы на полу. Его школьные наклейки. Всё такое обычное, родное, больное. Я открыла шкаф и начала складывать вещи. Уже не в панике, как ночью, а по списку: белье, футболки, штаны, платья, куртки, сменка, обувь, любимые игрушки, лекарства, документы из ящика. Мама помогала молча.

Из гостиной время от времени доносились шаги Максима. Он не заходил, но я чувствовала его рядом. Как давление перед грозой.

— Держись, — тихо сказала мама, когда я застыла с Сониной маленькой шапкой в руках.

— Держусь.

— Плохо.

— Как умею.

— Уже хорошо.

Я почти улыбнулась.

В спальню я зашла последней.

Вот туда не хотелось совсем. Наша кровать. Мой шкаф. Его часы на тумбочке. Парфюм. Рубашки. Всё, что еще недавно было частью моей жизни. Я открыла свою половину шкафа и вдруг поняла, что брать особо нечего. Домашняя одежда, пара платьев, джинсы, кофты, старые блузки. Вещи женщины, которая давно покупала себе только необходимое. Никакой роскоши. Никакого «я захотела и взяла». Детям — да. Максиму — подарки. Домой — шторы, посуда, постельное. Себе — потом.

Потом не наступило.

Я достала чемодан.

Максим вошел в спальню без стука.

— Выйди, — сказала мама за моей спиной.

— Это моя спальня.

— Сейчас это место, где женщина собирает свои вещи. Выйди.

Максим даже не посмотрел на маму.

— Алина, ты правда думаешь, что работа у Власова тебя спасет?

Я замерла.

Медленно повернулась.

— Откуда ты знаешь фамилию?

Он улыбнулся.

Вот это была плохая улыбка.