Я почему-то сразу вспомнила утро. Соня пролила кашу. Даня не мог найти тетрадь по математике. У Максима закончились чистые носки, потому что я вчера не успела разобрать сушилку. Я помыла голову за три минуты, не нанесла бальзам, потому что Соня в ванной требовала показать ей, где живут микробы, и вышла с мокрыми волосами, которые потом собрала в пучок. Да, действительно. Преступление века.

— Я родила тебе двоих детей, — сказала я тихо. — Сидела с ними дома, потому что ты не хотел садик. Помнишь? Я говорила, что хочу выйти на работу, ты сказал: «Зачем? Я зарабатываю». Я говорила, что хотя бы Соню надо в садик, ты сказал: «Ты же дома сидишь». Я десять лет варю, стираю, глажу, лечу, вожу, покупаю, записываю, помню, где у кого что лежит. И ты сейчас серьезно говоришь мне, что я виновата, потому что плохо выгляжу?

Он поморщился.

— Я не говорил, что ты виновата.

— Нет, говорил.

— Я сказал, что у нас давно проблемы.

— Какие? Что я не успеваю быть твоей женой, няней, домработницей, кухаркой и любовницей из ресторана одновременно?

Максим резко выдохнул.

— Не передергивай.

— А как мне не передергивать? Объясни. Может, у тебя инструкция есть? Ты же у нас всё знаешь.

— Алина.

— Нет, правда. Мне интересно. Когда именно я должна была следить за собой? Между температурой Сони и уроками Дани? Между твоими рубашками и ужином? Или ночью, когда все наконец уснули, а я сидела и пришивала резинку к детским штанам, потому что ты сказал, что это ерунда и нечего покупать новые?

Он смотрел на меня всё более хмуро. Не потому что ему стало стыдно. Нет. Просто я была неудобной. Слишком громкой. Слишком конкретной. Мужчины вроде Максима не любят конкретику в женских претензиях. Им удобнее, когда «ты истеришь». С истерикой спорить легко. А вот с фактами уже сложнее. Особенно если эти факты десять лет жили у тебя в шкафу, в кастрюлях и детских справках.

— Я обеспечивал семью, — жестко сказал он. — И обеспечиваю. Ты ни в чем не нуждалась.

— Кроме уважения.

Он замолчал.

Я почувствовала, как у меня задрожали губы, и возненавидела себя за это. Нет, ну нельзя же. Такой момент. Надо быть железной. Надо смотреть холодно, говорить красиво, чтобы потом самой себе понравиться. А у меня губы дрожат, глаза щиплет, и вообще я сейчас больше похожа не на женщину, подающую на развод, а на школьницу, которую несправедливо отчитали у доски.

— Ты драматизируешь, — сказал Максим уже тише.

— Возможно.

— У всех бывают кризисы.

— Это у тебя кризис или у нас?

— У нас.

— Странно. Целовался почему-то ты.

Он дернул челюстью.

Попала.

Маленькая, злая, почти детская радость кольнула меня где-то под ребрами. Ну хоть что-то. Хоть на секунду сбила его с этой уверенной позиции человека, который уже решил, как правильно назвать мою боль.

— Это ничего не значит, — сказал он.

Я моргнула.

— Что?

— Это не серьезно.

Я медленно опустилась обратно на стул. Не потому что успокоилась. Просто ноги опять решили уйти в отпуск.

— Ты с ней спал?

Он отвел взгляд.

Ответ был настолько очевидный, что можно было не произносить.

Но я всё равно ждала. Видимо, человеку всегда мало одного удара. Надо еще контрольный. Чтобы точно.

— Максим.

— Да, — бросил он. — Но это не имеет отношения к семье.

У меня внутри стало пусто.

Не больно даже. Пусто. Как будто кто-то открыл дверь, вынес мебель, снял шторы, забрал светильники, а мне оставил голые стены и сказал: «Ну вот, живи».

— Не имеет отношения к семье, — повторила я.

— Да. Потому что семья — это ты, дети, дом. А это… — он запнулся, подбирая слово. — Это другое.

— Другое, — кивнула я. — Как удобно.

— Алина, мужчины иногда…

— Не надо, — резко сказала я. — Только не начинай сейчас про мужчин. Не надо делать вид, что у вас там у всех в комплекте с паспортом выдают право изменять.

— Я не это говорю.

— А что ты говоришь?

Он посмотрел на меня устало.

— Я говорю, что не собираюсь разводиться из-за ошибки.

Ошибки.

Вот как это теперь называется. Не предательство. Не ложь. Не унижение. Ошибка. Как будто он случайно не туда свернул, перепутал подъезд, споткнулся и упал губами на другую женщину. Несколько раз. Наверное, очень скользко было возле ресторана.

— А я собираюсь.

— Нет.

Я даже не сразу поняла.

— Что нет?

— Я не дам тебе развода.

Я смотрела на него, пытаясь осознать, что он только что сказал. Не «я люблю тебя». Не «прости». Не «давай поговорим». Не «я всё исправлю». А «не дам». Как будто я не жена, не человек, не женщина с правом на решение, а документ в его сейфе.

— Ты не можешь мне запретить.

— Могу многое усложнить.

И вот тут я впервые по-настоящему испугалась.

Не его голоса. Не взгляда. Не угрозы даже. А того, что он говорил это спокойно. Без крика. Без размаха. Как деловое предложение. Я знаю своего мужа. Максим редко бросал слова просто так. Если он говорил, что может усложнить, значит, уже мысленно прикидывал, как именно. Деньги. Квартира. Дети. Моя зависимость от него, которую он сам так аккуратно строил все эти годы, кирпичик за кирпичиком, фраза за фразой: «Тебе незачем работать», «Садик не нужен», «Я сам решу», «Не лезь, ты не понимаешь».

И теперь эта зависимость могла стать клеткой.

Я встала снова. На этот раз медленно.

— Я заберу детей и уеду к маме.

— Ты никуда не поедешь ночью.

— Уже почти утро. И я могу вызвать такси.

— Ты не будешь таскать детей посреди ночи из-за своей истерики.

— Не называй это истерикой.

— Тогда не веди себя как истеричка.

Тишина упала резко. Тяжело.

Я смотрела на него и вдруг очень ясно увидела не мужчину, которого когда-то любила, не отца своих детей, не человека, с которым у меня были годы, фотографии, отпуск на море, первые шаги Дани, первый зуб Сони, ипотечные планы, ремонт, Новый год с мандаринами и дурацкими шапками. Я увидела мужчину, который изменил мне, а теперь злится, что я плохо реагирую.

Наверное, именно в этот момент любовь не умерла. Нет. Она уже давно болела, худела, кашляла и просила вызвать врача. В этот момент я просто поняла, что спасать там больше нечего.

— Я уйду утром, — сказала я.

Максим усмехнулся.

— И куда? К маме в ее развалюху?

Мамин дом был старый. Да. С крыльцом, которое скрипело, с кухней, где вечно пахло пирогами и валерьянкой, с забором, который Даня прошлым летом покрасил так, что одна доска до сих пор была синей вместо коричневой. Развалюха? Может быть. Зато там меня не называли истеричкой за то, что мне больно.

— К маме.

— С двумя детьми? Без работы? Без денег?

Я молчала.

Он подошел ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы я почувствовала его запах. Дорогой парфюм. Чужие духи. Вино. Ресторан. Ложь.

— Алина, давай закончим этот цирк. Ты остынешь, мы поговорим нормально. Я… — он сделал паузу, будто слово давалось ему тяжело, — прекращу с ней. Если тебе так важно.

Если мне так важно.

Мне захотелось ударить его. Не сильно. Хотя нет, сильно. Но я не ударила. Потому что в детской спали дети. Потому что мне потом самой было бы стыдно. Потому что я уже слишком долго была хорошей девочкой, и хорошие девочки даже в момент собственного уничтожения зачем-то думают о приличиях.

— Мне важно, чтобы ты ушел.

— Из моей квартиры?

Он сказал это тихо.

И всё.

Собственно, можно было уже не продолжать. Вот она, вся наша семья в трех словах. Из моей квартиры. Не из нашей спальни. Не из нашего дома. Из моей квартиры.

Я кивнула.

— Поняла.

Он закрыл глаза, будто устал от моей тупости.

— Я не это…

— Это, Максим. Именно это.

Я вышла из кухни. Он не остановил. Наверное, решил, что я пошла плакать. Может, так и было бы вчера. Но сегодня я зашла в спальню, достала с верхней полки старую дорожную сумку и начала складывать детские вещи.