— Что случилось?

Я закрываю дверь.

— Кристина снова писала Дане. Вчера вечером. Сначала текст, потом фото.

Протягиваю распечатку.

Он берет.

Читает.

Лицо почти не меняется. Но именно «почти». Власов вообще не из тех, кто хлопает глазами и говорит «как она могла». Он просто становится тише. Жестче. И мне на секунду становится понятно, почему в компании его побаиваются. Не из-за голоса. Из-за того, что он не тратит злость наружу. Она у него остается внутри, собранная и очень рабочая.

— Ребенок это видел? — спрашивает он.

— Да.

— Оба сообщения?

— Да.

Он кладет распечатку на стол.

— Юристу передали?

— Сразу. Сегодня готовят заявление и ходатайство.

— Хорошо.

Я стою напротив и вдруг не знаю, куда деть руки. Взрослая женщина, мать двоих детей, способная разговаривать с опекой, судом и бывшим мужем, но сейчас стою и думаю, не выглядит ли это так, будто я пришла оправдываться. Ненавижу оправдываться. Но еще больше ненавижу, что меня снова поставили в положение, где оправдания будто ожидаются.

— Кирилл Сергеевич, — начинаю я. — Я понимаю, что это переходит все границы. И что ваше имя…

— Мое имя меня волнует меньше, чем то, что она пишет вашему сыну.

Я замолкаю.

Вот так.

Без красивости. Без позы. Просто приоритет расставлен правильно.

— Но вас втягивают, — говорю я.

— Меня уже втянули.

— Я не хотела.

— Знаю.

Он смотрит прямо. Спокойно. И я верю, что знает. Не подозревает, не думает, не делает мне одолжение. Знает.

— Если мое присутствие рядом вредит детям или усложняет вашу позицию, — говорит он после паузы, — я отойду.

Грудь сжимается.

Вот именно этого я боялась услышать. И одновременно именно это было нужно услышать.

— Отойдете?

— Да. По вашему решению. Не по требованию вашего мужа. Не из-за сообщений Кристины. Не потому, что кто-то сфотографировал нас у суда. Если вы считаете, что так лучше для детей, я останусь только в рамках рабочих и официальных вопросов.

Я смотрю на него.

На человека, который мог бы сказать: «Это не мои проблемы». Или наоборот — начать решать за меня, как правильно. А он делает другое. Дает выбор. Снова. И от этого почему-то гораздо труднее, чем от давления.

— Я не хочу, чтобы вы исчезали только потому, что они используют ваше имя, — говорю медленно. — Но до основного заседания мне нужно, чтобы все было максимально чисто. Только работа. Только официальные документы. Никаких машин, никаких лишних появлений у дома. Не потому, что я стыжусь. И не потому, что верю им.

— А потому что защищаете детей.

Я киваю.

— Да.

Он не выглядит обиженным. Не выглядит задетым. Просто принимает. И это снова выбивает почву из-под старых привычек. С Максимом любое «мне так нужно» превращалось в спор, обиду, счет. Здесь — в решение.

— Хорошо, — говорит он. — До суда — только официально.

Мне почему-то становится одновременно легче и хуже.

Легче — потому что так правильно.

Хуже — потому что я сама поставила расстояние, а внутри что-то глупо сжалось. Не девичье, не романтичное, без бабочек и прочего зоопарка. Просто уже привыкла за эти дни, что где-то рядом есть его спокойное «разберемся». И сейчас сама же ограничиваю доступ к этому спокойствию. Правильно делаю. Но правильное не всегда приятно.

— Спасибо, — говорю.

— Это не услуга. Это ваш выбор.

— Вы всегда так аккуратно возвращаете человеку ответственность?

— Стараюсь.

— Неприятная привычка.

Он почти улыбается. Едва заметно.

— Полезная.

Я тоже чуть улыбаюсь. И тут же вспоминаю, что мы договорились «только официально». Улыбаться, конечно, пока не запрещено, но лучше не злоупотреблять. Особенно в кабинете с закрытой дверью и моей жизнью, которую уже фотографируют с удобного ракурса.

— По работе, — говорю я, вытаскивая блокнот, потому что надо срочно вернуться в понятную зону. — Южный блок к одиннадцати?

— К одиннадцати. И еще встреча в три. Вы будете вести протокол?

— Буду.

— Сможете?

— Да.

Он смотрит внимательно.

— Не из упрямства?

— Из зарплаты.

Вот тут он все-таки усмехается.

— Веский аргумент.

— Один из самых честных.

Я выхожу из кабинета и впервые за утро нормально вдыхаю.

До суда — только официально.

Хорошо.

Правильно.

Неприятно.

Работа идет тяжело, но идет. Я пишу, проверяю, отвечаю на письма. В три веду протокол и даже не путаю фамилии, хотя один участник встречи упорно похож на человека, который должен называться не Сергей Павлович, а «давайте вернемся к этому позже». После встречи Светлана читает мой черновик, кивает.

— Жить будешь.

— Это по протоколу или вообще?

— Пока по протоколу.

Отлично. Маленький стабильный островок: протокол не умер, значит, и я пока держусь.

Вечером звонит Елена Павловна.

— Подали заявление и ходатайство. Также направили адвокату Максима уведомление, что сообщения ребенку будут использованы в основном заседании. У меня есть реакция с их стороны.

— Какая?

— Адвокат Максима просит завтра встречу для обсуждения мирового соглашения по месту проживания детей и порядку общения.

Я замираю посреди коридора офиса.

— Мирового?

— Да. Предварительно они готовы отказаться от требования определить место жительства детей с отцом.

Несколько секунд я молчу.

Даже не радуюсь.

Слишком рано радоваться. Слишком много уже было моментов, когда за хорошей фразой прятался новый крючок.

— Почему?

— Официально — в интересах детей. Неофициально — они понимают, что после сообщений Кристины позиция по иску сильно ухудшилась. Плюс письмо на вашу работу, школа, опека, запись. Максим не дурак. Его адвокат тоже.

Я прислоняюсь к стене.

В коридоре мимо проходят люди, кто-то говорит о поставках, кто-то смеется, где-то звонит телефон. Обычный офисный вечер. А у меня в ухе юрист говорит, что Максим, возможно, откажется от требования забрать детей.

— Алина? — зовет Елена Павловна.

— Я здесь.

— Не расслабляемся. На встречу завтра идем с холодной головой. Условия: место проживания с вами, четкий график общения, без третьих лиц до рекомендации психолога, вся переписка только между родителями или через приложение/мессенджер, алименты. И отдельно — запрет Кристине контактировать с детьми.

— Да.

— Сможете?

Я смотрю на стеклянную стену переговорной, где отражаюсь я сама: пальто на руке, сумка на плече, лицо усталое, но уже не растерянное.

— Смогу.

После работы я еду домой на автобусе. Не потому, что никто не предложил машину. Никто и не должен был. Мы договорились. Только официально. И я сама выбрала.

На кухне рассказываю маме.

Она слушает, потом наливает мне чай.

— Значит, допекли.

— Не мы. Кристина.

— Иногда враги работают лучше адвокатов.

— Мам.

— Что? Я не говорю, что это приятно. Я говорю, что полезно.

Дети уже спят. Я захожу к ним. Соня раскинулась поперек кровати, заяц почти на полу. Даня спит на боку, телефон лежит на тумбочке, экран вниз. Я смотрю на него долго. Завтра опять взрослые переговоры. Опять документы. Опять нужно не сорваться, не уступить лишнего, не поверить красивым словам.

Выхожу в коридор, и в этот момент звонит домофон.

Мама выглядывает из кухни.

— Кто там на ночь глядя?

Я смотрю в экран.

У калитки стоит Максим.

Один.

Без Татьяны Борисовны. Без адвоката. Без Кристины. В темном пальто, с лицом человека, который за последние сутки тоже не спал.

Я беру трубку.

— Что тебе нужно?

Он поднимает голову к камере.

— Поговорить.

— Завтра с юристами.

— Я знаю. Я не про документы.

— Тогда тем более нет.

Он молчит несколько секунд.

Потом говорит:

— Я забираю иск, Алина. Дети должны жить с тобой. Я пришел сказать это сам.