— Может.

— А если скажет?

— Тогда пусть докажет.

Даня внимательно смотрит на меня.

— Ты злая.

— Да.

— Очень?

— Очень.

— Но ты не кричишь.

— Потому что если я сейчас начну кричать, будет легче мне, а вам страшнее. Я потерплю.

Сын вдруг встает и обнимает меня. Не как маленький, когда бросался на шею. Осторожно. Сдержанно. Но обнимает. Я прижимаю его к себе, одной рукой обнимаю Соню, которая тут же влезает сбоку с зайцем, и несколько секунд просто сижу между своими детьми, держа в другой руке телефон с чужой грязью.

Вот она, моя семья.

Не новая. Не старая. Побитая, уставшая, с маминой кухней, супом, документами, зайцем и двумя детьми, которых я никому не дам превращать в поле боя.

Потом мы делаем все по порядку.

Скриншот.

Пересылка Елене Павловне.

Пересылка Максиму.

Блокировка номера.

Мама записывает в блокнот дату, время, содержание. Ее блокнот уже стал отдельным участником процесса. Если так пойдет, на основное заседание придется брать его как третье лицо.

Максиму я пишу коротко:

«Кристина или лицо с ее стороны снова написали Даниилу. Теперь с фото меня и Власова у суда и подписью о “новой семье”. Скриншот передан юристу. Требую немедленно прекратить любые контакты с детьми с ее стороны. При повторе подаю заявление и ходатайство об ограничении контактов третьих лиц».

Отправляю.

Смотрю на экран.

Жду.

Ответ приходит не сразу. Минут через восемь. За эти восемь минут я успеваю уложить Соню, проверить, выпил ли Даня воду, поговорить с мамой о том, что на ночь валерьянка не решит судебные вопросы, но может помочь не разнести кухню, и открыть ноутбук, чтобы сохранить все файлы в отдельную папку.

Максим пишет:

«Это не я».

Я даже усмехаюсь.

Удивительный человек. Как будто я обвиняла его в том, что он лично сидел под одеялом с чужой сим-картой и редактировал фото.

«Я написала не “это ты”. Я написала, что это касается твоей женщины и наших детей».

Он звонит.

Мама смотрит на телефон и молча включает на своем запись. Я включаю громкую связь.

— Алина, — голос у Максима злой и глухой одновременно. — Я не давал ей номер Дани.

— Но номер у нее есть.

— Я разберусь.

— Ты уже разбирался.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я продолжаю фиксировать.

Он тяжело дышит.

— Она на нервах. После суда ей стало плохо. Она боится, что ты настроишь детей против нашего ребенка.

Я закрываю глаза.

Нашего ребенка.

Слово «нашего» звучит так естественно, что больно. Не потому, что я хочу быть на месте Кристины. Нет. Уже нет. Просто еще недавно «наши дети» были про Даню и Соню. Теперь у него другое «наше», а мои дети получают сообщения о новой семье и чужой правде.

— Максим, — говорю спокойно, хотя внутри все скребет. — У нее есть взрослый мужчина, врач, ты, твоя мать, ее подруги, кто угодно. Даня — не ее психолог. Софья — не ее аудитория. Мои дети не обязаны обслуживать страхи твоей беременной женщины.

— Она не должна была писать, — выдыхает он.

— Да. Не должна.

— Я с ней поговорю.

— Нет. Ты не поговоришь. Ты обеспечишь, чтобы этого больше не было. Разница есть.

На той стороне тишина.

Потом он говорит совсем другим тоном:

— Ты изменилась.

Я открываю глаза.

— Да.

— Раньше ты так со мной не говорила.

— Раньше я слишком многое проглатывала.

— И теперь решила отыграться?

Вот оно. На секунду показалось, что до него что-то дошло, но нет. Привычная дорожка: если женщина перестала терпеть, значит, мстит.

— Нет, Максим. Я не отыгрываюсь. Я защищаю детей.

— От меня?

— В том числе от твоих решений.

Он молчит.

В кухне тихо. Мама сидит рядом, сложив руки. На плите остывает чайник. Где-то в комнате шуршит Соня, устраивая зайца поудобнее. Обычный вечер, если не считать того, что я на громкой связи объясняю бывшему мужу, почему его любовнице нельзя писать моему сыну про новую семью.

— Я завтра поговорю с адвокатом, — говорит Максим наконец.

— О чем?

— О порядке общения. И об иске.

Я напрягаюсь.

— Конкретнее.

— Завтра скажу.

— Нет. Сейчас. После сегодняшних сообщений у меня нет запаса доверия на «завтра скажу».

Он долго молчит.

Потом произносит:

— Я не хочу, чтобы дети проходили через это дальше.

Я тоже молчу.

Потому что фраза хорошая. Даже правильная. Но я уже знаю: хорошая фраза от Максима — это еще не поступок. Раньше я слишком часто путала одно с другим. Он говорил красиво, а потом делал как удобно ему. Теперь мне нужны не интонации, а документы.

— Тогда докажи это действиями, — говорю я. — Не словами.

Он тихо усмехается. Устало.

— Ты теперь вообще мне не веришь.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Пауза.

Странная. Тяжелая.

— Понял, — говорит он.

И отключается.

Я остаюсь сидеть с телефоном в руке. Мама смотрит на меня.

— Думаешь, правда поговорит с адвокатом?

— Думаю, он понял, что Кристина портит ему дело.

— Тоже полезное понимание.

— Не самое благородное.

— Нам сейчас благородство не надо. Нам надо, чтобы детей перестали дергать.

С этим не поспоришь.

Ночь снова получается короткой. Но не такой рваной, как раньше. Наверное, потому что я уже устала даже бояться. У страха тоже есть ресурс, и мой, похоже, начал экономить энергию. Я просыпаюсь несколько раз, проверяю детей, смотрю телефон, вижу сообщения от Елены Павловны.

Она пишет, что утром подготовит заявление и ходатайство. Просит сохранить все, не удалять, не отвечать Кристине, если та снова появится. Еще пишет, что подобные действия могут серьезно повлиять на позицию по порядку общения, особенно если отец не обеспечил защиту детей от третьего лица.

Слово «серьезно» мне нравится.

Не в смысле радости. В смысле наконец-то взрослая гадость получает взрослое название и последствия.

На работу я прихожу с тем самым видом, который уже, кажется, стал моим новым офисным стилем: чистая одежда, аккуратные волосы, лицо женщины, которая спала четыре часа, но все равно пришла вовремя, потому что ипотеку мне никто не платит, а детям нужны ботинки. На проходной охранник здоровается. Я отвечаю. И на секунду ловлю себя на том, что офис уже не кажется чужим стеклянным дворцом. Он всё еще большой, дорогой и немного пугающий, но внутри у меня здесь появился свой стол, свои задачи, свой кофе, своя Светлана, которая оценивает людей по продуктивности, а не по семейному положению.

Светлана смотрит на меня поверх монитора.

— Опять?

— Что опять?

— Лицо.

— Уже не знаю, какое из них. У меня их несколько.

— То, которое «ночью был семейный спецэффект».

Я ставлю сумку.

— Кристина написала Дане. Сначала текст, потом фото меня с Власовым у суда. Подписала, что я выбрала новую семью.

Светлана медленно откидывается на спинку кресла.

— Серьезно?

— К сожалению, да.

— Беременная любовница твоего мужа пишет твоему ребенку, что ты выбрала новую семью?

— Если кратко, то да.

— У вас там не развод, а сериал, который продюсеру надо сократить.

— Я бы тоже сократила. Сильно.

Светлана молчит пару секунд, потом говорит:

— К Власову пойдешь?

Я напрягаюсь.

— Нужно. Его фото касается.

— Тогда иди до того, как он узнает от юристов или безопасности. Так правильнее.

Она права. Раздражающе права, как все практичные женщины в моей жизни.

Я беру телефон, распечатку скриншотов и иду к кабинету Кирилла Сергеевича. По дороге чувствую неприятное сжатие в груди. Не страх даже. Неловкость. Фото, подпись, дети, его имя, мой бывший, Кристина. Слишком много чужих рук лезет в то, что еще даже не стало ничем настоящим.

Хотя именно поэтому и лезут.

Постучала.

— Войдите.

Он за столом. Темная рубашка, закатанные рукава, рядом чашка кофе, несколько папок. Поднимает глаза и сразу откладывает ручку.