Я фотографирую экран, делаю скриншоты, пересылаю Елене Павловне. Потом пишу короткое сообщение Максиму. Не так, как хочется. Хочется — много и жестко. Но я уже научилась: все, что хочется написать ночью бывшему мужу, утром может стать приложением к делу. Поэтому коротко.

«На телефон Даниила с неизвестного номера поступило сообщение с обвинениями в мой адрес и попыткой вовлечь ребенка в конфликт. Скриншот сохранен и передан юристу. Требую прекратить любые контакты третьих лиц с детьми. Все вопросы — письменно и через представителей».

Читаю два раза.

Отправляю.

Мама смотрит на меня с уважением.

— Я бы написала хуже.

— Я тоже.

— Взрослеешь.

— Поздновато, конечно, но процесс пошел.

Она впервые за вечер слабо улыбается.

Ответ от Максима приходит почти сразу.

«Что за сообщение?»

Я отправляю скриншот.

Пауза.

Долгая.

Потом он звонит.

Я смотрю на экран. Раньше в такие моменты сердце начинало биться быстрее. Сейчас тоже начинает, но уже иначе. Не как перед наказанием. Как перед неприятной работой, которую все равно придется сделать.

— Запись, — тихо говорит мама.

Я включаю запись на своем телефоне и принимаю вызов на громкой связи.

— Да.

— Это что? — голос у Максима глухой.

— Сообщение твоему сыну.

— Я вижу.

— Тогда вопрос странный.

— Это не я писал.

— Я понимаю.

— И я не просил.

— А номер у Кристины откуда?

Тишина.

Очень показательная.

— Максим?

— Я не знаю.

— Ты адрес моей матери тоже «не думал», что она использует. Теперь номер сына тоже просто где-то появился?

— Я мог… — он замолкает. — Она видела его телефон у меня. Или у мамы. Не знаю.

Мама у плиты тихо произносит что-то себе под нос. Хорошо, что неразборчиво. Запись все-таки.

— Суть не в том, как она его получила, — говорю я. — Суть в том, что она написала восьмилетнему ребенку, будто его мать разрушила семью и пользовалась деньгами.

— Она не имела права, — резко говорит Максим.

На секунду я даже теряюсь.

Потому что ожидала чего угодно. Защиты Кристины, обвинений, привычного «ты сама довела». А он сказал то, что должен был сказать сразу.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я фиксирую. Если она еще раз напишет детям, я подам заявление. И юрист приложит это к делу.

— Я с ней поговорю.

— Ты уже должен был с ней поговорить после школы. После калитки. После обрезанной записи. После суда. Максим, твоя женщина пишет нашему сыну гадости про меня. Это не «поговорю». Это прекращается сейчас.

Он тяжело дышит в трубку.

— Она беременна. Она на нервах.

Я медленно закрываю глаза.

Вот оно.

Не оправдание, но попытка.

— Данилу восемь. Он тоже на нервах. Софье пять. Она тоже на нервах. Я на нервах. Моя мать на нервах. Но почему-то мы не пишем твоей беременной женщине, что она разрушила чужую семью, хотя материала у нас много.

Мама оборачивается от плиты и выразительно поднимает брови. Мол, я бы написала. Я делаю вид, что не вижу.

Максим молчит.

Потом говорит тише:

— Дай мне поговорить с Даней.

Даня, который все это время стоит у стола, сразу напрягается. Я прикрываю рукой телефон.

— Хочешь? Можешь отказаться.

Он думает.

Недолго.

— Хочу. Но тут. При тебе.

— Конечно.

Я включаю громкую связь сильнее и ставлю телефон на стол.

— Говори, — кивает Даня.

— Даня, — голос Максима меняется. Становится мягче, осторожнее. — Сын, это сообщение не должен был никто тебе присылать. Я не просил Кристину этого делать.

Даня смотрит на телефон.

— Она написала, что мама пользовалась твоими деньгами.

Пауза.

— Это неправда, — говорит Максим.

Я замираю.

Даня тоже.

Мама у плиты перестает делать вид, что занимается супом.

— Мама много делала для семьи, — продолжает Максим. Голос у него напряженный, словно каждое слово идет через горло с трудом. — Я зарабатывал, она занималась вами и домом. Это было… важно.

Важно.

Надо же.

Десять лет брака, измена, суд, иск, опека, письмо работодателю — и вот впервые в телефонном разговоре при ребенке Максим признал, что моя работа дома была важной. Не подвиг. Не благодарность. Но хоть что-то похожее на правду.

Даня хмурится.

— А ты был несчастен с мамой?

Максим молчит.

Слишком долго.

Я уже хочу вмешаться, но он все-таки отвечает:

— Это взрослый вопрос.

— Мне написали, значит, уже не взрослый, — говорит Даня.

И вот тут я понимаю, что мой сын за эти дни стал старше. Не так, как мне хотелось бы. Не радостно, не спокойно. Но стал. Его нельзя уже отодвинуть фразой «это взрослое», если взрослые сами пришли к нему со своим.

Максим выдыхает.

— Мы с мамой не смогли сохранить отношения. Но это не из-за тебя. Не из-за Сони. И не потому, что мама плохая.

Даня смотрит на меня. Я молчу.

— А тетя Кристина плохая? — спрашивает он.

Максим снова молчит.

— Она сделала плохо, — говорит он наконец. — Она не должна была тебе писать.

Соня тихо шепчет:

— Я так и сказала.

Никто не улыбается.

Не та ситуация.

— Я не хочу с ней встречаться, — говорит Даня. — И Соня не хочет.

— Я понял, — отвечает Максим.

— Ты правда понял?

Вопрос простой. Но тяжелый.

— Да, — говорит Максим после паузы. — Правда.

Даня кивает. Потом вдруг отходит от стола.

— Все.

Я беру телефон.

— Ты слышал.

— Слышал, — глухо говорит Максим. — Алина…

— На сегодня достаточно.

— Я разберусь.

— Разбирайся. Только не за счет детей.

Я отключаюсь.

Несколько секунд на кухне тихо. Только Соня шмыгает носом, а на плите что-то тихо булькает. Самая нормальная вещь в этом доме сейчас — кастрюля. Работает по назначению и никому не пишет сообщений.

Даня садится на стул.

— Он сказал, что это неправда.

— Да.

— Но он все равно хочет, чтобы мы жили с ним?

— Он подал иск, — говорю я. — И это не отменяется одним разговором.

— Понятно.

Вот это «понятно» мне не нравится. Слишком взрослое. Слишком сухое.

Я подхожу и обнимаю его за плечи. Он сначала сидит деревянно, потом все-таки чуть прислоняется ко мне.

— Даня, ты не обязан сегодня все понимать. И не обязан быть сильным.

— А ты?

Хороший вопрос.

Очень неудобный.

— Я тоже, — отвечаю после паузы. — Но мне иногда приходится.

— Мне тоже иногда приходится.

Я целую его в макушку.

— Знаю. И мне очень жаль.

Ближе к ночи приходит голосовое от Кристины.

Я не открываю сразу. Сначала отправляю юристу скрин, потом уже включаю, сидя за кухонным столом. Мама рядом. Дети спят. Запись идет.

Голос у Кристины тихий, но злой. Без прежней мягкости. Хорошо. Мягкость у нее все равно была как упаковка для ножа.

— Алина, я написала Дане, потому что вы настраиваете детей против Максима и нашего ребенка. Вы не имеете права делать из него монстра. Он был несчастен с вами, и это правда. Рано или поздно дети все равно узнают. Лучше пусть узнают сейчас, чем потом будут ненавидеть отца из-за вашей обиды. И не надо угрожать мне заявлениями. Я тоже могу многое рассказать. Особенно о том, как вы уже нашли себе нового мужчину и теперь строите из себя жертву.

Голосовое заканчивается.

Мама медленно ставит чашку на стол.

— Ну, поздравляю. Она сама все подтвердила.

Я киваю.

Сохраняю.

Отправляю Елене Павловне.

Ответ приходит почти сразу:

«Отлично. Это подтверждает, что сообщение ребенку отправлено осознанно. Завтра подготовим заявление и ходатайство по ограничению контактов третьих лиц с детьми».

Опять «отлично».

У меня уже скоро на это слово будет нервный тик.

Я выключаю звук на телефоне. Проверяю детей. Соня спит, обняв зайца. Даня лежит на боку, глаза закрыты, но я не уверена, что он спит. Не трогаю. Иногда ребенку тоже нужно полежать и подумать без взрослого над головой. Даже если взрослой очень хочется сесть рядом и караулить каждое дыхание.