На рассвете тронулись дальше, забирая сильнее на север. Теперь ни один из бойцов даже не пробовал запеть песню. И только глухая, бессильная матерщина сквозь зубы ядовитым облаком отчаяния окутывала телеги. Которые время от времени приходилось останавливать, чтобы под деревьями или в низинах хоронить тех, кто не дошёл. Не то, что до Победы, а даже до госпиталя. Того, который неизвестно где находился.

— Пойдём-ка с нами, товарищ военфельдшер, — проговорил Зинченко, глядя на то, как просёлок впереди сворачивал из редколесья и уходил куда-то вниз. — Смирнова за старшую!

— Не быть мне молодухой, — тоскливо, но с иронией отозвалась Оксана.

— Я не в том… — смутился Борис Наумович. Или только сделал вид. Но потом махнул рукой, одним жестом подгоняя меня и отгоняя её.

— Там — конец маршрута, — кивнул он на выход из лесочка. — Краско с Чарным ушли вперёд по темноте, найдём их да осмотримся. Чего? А, Чарный-то? Да Коля это, Мирона боец. Партийная кличка — «жених».

Юмор, такой необходимый, жизненно важный на войне, воспринимался с трудом. И улыбка, которой сопроводил пояснение майор, смотрелась тяжко. Но я хоть понял, о ком шла речь.

Колясик, как звала его Оксана, всю дорогу старался быть ближе к Лиде. Они, чудом нашедшие друг друга в этом аду, очень боялись снова разлучиться. Потому что каждый понимал — здесь, на войне, чудеса бывают редко. Вторым чудом была та девчушка с многострадальной тряпочной куклой.

Она подошла ко мне вечером, когда мы с мужиками сидели у крошечного костерка уже молча. Говорить нам было не о чем.

— Дядя доктор, полечи Лену! — попросила она шёпотом.

Я повернулся к ней, осматривая, поднимая руки, ища раны и кровь, как привык.

— Нет, я — Алёна. Лена — вот! — и она протянула мне куклу. Левая рука которой держалась на одной ниточке и обрывке бинта, который малышка, кажется, выпутала из своей косички.

После всех операций, которых за обе жизни я сделал несчитано, эта была с одной стороны самой лёгкой, а с другой — очень тяжёлой. Отвернулись, дёрнув одинаково плечами, Гаврила и Мирон. А майор размотал нитку и вытянул из гимнастёрки иголку, подавая их мне на ладони. На широкой и жесткой ладони командира госбезопасности, которая подрагивала. И огонёк костра отражался в его глазах как-то уж слишком ярко.

— Давай сюда раненую. Помогать будешь. Держи за плечо её и за ноги, чтоб не двигалась, — сглотнув, велел я.

Алёна кивнула и прижала к моему бедру тоненькими пальчиками куклу, лицо которой было почти стёртым. И от этого смотрелось плохо, как у той безносой, которую мы отгоняли от телег день и ночь.

— Гаврила, не в службу, а в дружбу — раздобудь карандаш красный, а? — попросил я.

Сибиряк-медведь вскочил одним движением и пропал в темноте. Успев, кажется, кивнуть благодарно.

В несколько стежков я приметал руку — тряпочную трубочку, набитую соломой — на место. А потом подкрасил глаза химическим карандашом, и навёл улыбку на холщовом «лице» красным, который принесла Зина, пришедшая вслед за Тимофеевым.

— Ну, принимай работу, хозяйка! — тоном прожжённого шабашника сказал я. Вызвав такие нужные сейчас улыбки на лицах взрослых и восторг Алёны.

— Правду говорят: сам Никола Угодник и то лучше не сладит! — «взрослым», серьёзным тоном повторила она чьи-то слова. От которых улыбки стали чуть шире.

— Не знаю, никогда с ним не встречался, да и не спешу, — улыбнулся я. — Иди, ложись да поспи, и Лену уложи рядом. Сон — лучшее лекарство!

Она кивнула и ушла вместе с оглядывавшейся время от времени Зиной, глаза которой блестели, а возле губ пролегли какие-то скорбные складки.

— Ну, чего там? — негромко спросил Зинченко у куста справа.

— Жопа, товарищ майор, — неожиданно ответил куст. Голосом Краско.

— Мы в ней давно, старшина, давай конкретнее, — построжел Борис Наумович.

— Немцы в городе. Железка разобрана с двух сторон. Паровозы, те, что на виду, раскурочены, будто их толом взрывали. И виселицы…

Да, так стало гораздо конкретнее. И ещё больше похоже на лаконичное первое определение.

— Докуда успели добраться? — сухо уточнил майор у появившихся как из воздуха красноармейцев, покрытых сухой травой и перемазанных землёй и пылью.

— В город соваться нельзя, там кишмя кишат. Секреты выставлены на всех подступах, с умом, один тихо, чтоб других не всполошить, не захватить. С юга и запада дороги накатаны, грузовики идут постоянно. С пушками. И танки.

Мирон говорил, кажется, не разжимая губ, будто выдавливая слово за словом. Одно хуже другого.

— Быстро… Слишком уж быстро. Отходим, — он развернулся и неслышным шагом отправился назад.

— А что за город-то, товарищ майор? — спросил я, догнав его. Отметив, что спина и плечи Бориса Наумовича стали больше соответствовать возрасту, чем званию.

— Новомосковск, — буркнул он, не оборачиваясь, на ходу доставая из планшета затёртую карту.

А я только сейчас понял, что финальной точкой маршрута был не тот Новомосковск, что под Тулой и близко к Москве, а какой-то вот этот, оставшийся за нашими спинами.

Карта, в которую уставились, вернувшись, подтвердила. Там, где в Днепр впадала река Самара, стоял другой Новомосковск. Не имевший отношения к тому, тульскому, как и река — к той Самаре, оказаться в которой всем нам сейчас было бы ещё лучше. Этот город, судя по отметкам, что наносил, морщясь, Зинченко, был уже не нашим. И вариантов выйти из него по железной дороге, не оставалось: два жирных креста, которыми он перечеркнул ветки путей с обеих сторон, сомнений не допускали.

— Так. Тут вдоль Вольнянки рельсы идут. От немца в противоположную сторону. Нам, стало быть, в попутную. Пойдём туда, — принял решение майор.

Двигаясь вслед за дозорными, мы прошли с десяток километров. Я видел встревоженные взгляды в небо, какие бросал почти каждый, стоило раздаться какому-либо звуку, отличавшемуся от артиллерийской канонады, которую давно не принимали в расчёт, привыкнув, как к фоновому шуму. Но больше ничего не прилетало.

— Там паровоз за полустаночком, товарищ майор! — выдохнул запылённый и запалённый Тимофеев.

Они, разведчики, прошли путь вчетверо, а то и впятеро больший, постоянно двигаясь челноками то к нашему обозу, то прочь от него, выискивая возможные засады или секреты. Которых пока не было.

— Люди? — уточнил Зинченко.

— Трое, форма наша, один легко ранен, — Гаврила снова говорил только то, что было нужно.

— Чего стоят?

— Вроде, починяют чего-то в машине, — развёл руками сибиряк.

— Захват скрытно, не калечить и не пугать, — скомандовал майор. И старшина убежал прочь. Странно, придорожная пыль, кажется, даже следов его не оставляла, не говоря уж о том, чтобы подниматься вслед за подошвами сапог. Будто призрак пролетел, а не живой человек. Тьфу ты, придёт же в голову!..

— Товарищи! Свои! Советские! — закричал невысокий, с перевязанной головой, вскакивая с насыпи.

Они сидели там втроём, хмуро глядя на молчаливых ребят Краско и здоровяка Тимофеева, который, видимо, в разговоры с железнодорожниками привычно не вступал.

— Советские, боец, советские, — остановил бегущего Зинченко, выставив ладонь. — Не суетись. Представься, кто такие, откуда здесь?

— Синявский Володимер, лучший машинист Сталинской тяги! — гордо, значительно заявил суетливый. — Со мною старший дорожный мастер Петро и кочегар первого класса Ничипор, все Синявские, сын мой да племяш!

А я дёрнулся, неосознанно заводя правую руку так, чтобы подхватить висевший на плече автомат. Которого не было. Ни на плече, ни в принципе — его ещё не выдумали. Многое, очень многое ещё не выдумали. И врагом номер один был здесь неудачливый художник и истеричный оратор с усиками, а не клоун-юморист-продюсер с фамилией другого «цвета». В остальном же похожий на этого суетного машиниста, как две капли воды.