Даже в известных клиниках не попадалось мне тех «врачей-рвачей», что сперва проверяли чеки об оплате, а только потом подходили к больному. Всё-таки, кто бы что ни говорил, хирургия — работа для честных и сильных духом. На одном из обходов это неожиданно, себя самого, кажется, удивив, подтвердил даже доберман Губерман. На слова восхищения от раненого, ответив: «это не моя заслуга, товагищ. Вас опегиговал Иван Николаевич, его и хвалите. Золотые гуки у доктога».

— Товарищи медики! Получен приказ о смене места дислокации медсанбата. К завтрашнему утру подготовить к отбытию всех раненых, инвентарь и имущество. Быть готовым и каждому из вас. Вопросы? — Зинченко выглядел так, будто не спал минимум дня три.

— Продолжительность перехода и транспорт, товарищ майор? — снова влез я, заслужив неодобрительный взгляд Петрова и опасливый — Ивана Израилевича.

— Тебе на кой, сержант? — хмуро буркнул Борис Наумович.

— Рассчитать перевязочный инвентарь и необходимые медикаменты на время передвижения, остальное сложить отдельно. «Лежачих» готовить по-разному: одно дело — два дня на телеге, и совсем другое — неделю на полуторке, — пояснил я, как мог.

— Принмается. Переход на двое суток, гужевым и автомобильным транспортом. В конце перехода — грузимся на «железку» и отбываем в Новомосковск. Ещё вопросы? — судя по его лицу, продолжать испытывать терпение майора было очень рискованно. Но уже и не требовалось.

— Нет вопросов. Приступаем, товарищи, каждая минута на счету!

— Ты как, работать можешь? — Зинченко перехватил меня на пути от одного из амбаров, где хранились лекарства.

— Могу, товарищ майор, — удивился вопросу я.

— У Иваныча рука не фурычит, сказал — подвижность может вообще не восстановится уже, — поморщился он.

— Есть вероятность, — признал я нехотя. — Там долгое восстановление, режим, лечебная физкультура, процедуры… Всё то, чего у нас нет, в общем.

— Это ты точно говоришь, сержант. Физкультура у нас будет в основном военно-полевая, а режима фашист что-то не сообщает. По разным участкам фронта в разное время молотит.

— Экий непоследовательный противник, — попробовал пошутить я.

— Да нет, наоборот последовательный, — не поддержал шутку Зинченко. — Шестая армия почти уничтожена, от многих частей и соединений слишком долго нет известий. Даже для мирного времени долго, а у нас тут миром и не пахнет.

Он поморщился ещё сильнее. Санитар тащил мимо судно, «утку», подтверждая сказанное: пахло точно не миром.

— Но об этом никому, понял? — второй раз за короткое время удивил он.

— Понял, товарищ майор, — кивнул я, обманывая особиста.

Потому что представления не имел, с какой такой стати он делился тут со мной такими сведениями. Очередная проверка? Что я побегу в лес передавать шифровку в ставку Гитлера? Но об этом я себе давно велел перестать думать. У каждого работа своя: кто-то ловит шпионов, кто-то режет и шьёт живых людей.

— Если Петрова отзовут — справишься с командованием?

— Не по чину мне, вроде, Борис Наумович, — я вскинул брови. Третий сюрприз от особиста подряд — это уже перебор.

— Я не спрашиваю про твоё звание, оно мне известно! — железо в его голосе говорило очень доходчиво: ему совсем не до шуток и не до долгих разговоров.

— Справлюсь, товарищ майор, — кивнул я.

— А не сробеешь?

— А смысл робеть? Больше роты не дадут, дальше фронта не пошлют, — пожал я плечами.

— Ну так тут не рота, Иван Николаевич. Тут батальон, пусть и санитарный, и выбитый на три четверти.

— Справлюсь, товарищ майор, — твёрдо заявил я.

— Добро. Добыли десяток машин и телег-подвод всяких обещали десятка два. Машины грузите первыми: тяжелораненные и важные медикаменты. Вам достанется пять «бортов». Расчётное время — четыре тридцать утра.

— Понял, сделаем.

Он кивнул и широко пошагал дальше. А я пошёл искать Григория и Оксану, без которых вряд ли справился бы. Думая по пути о том, что на пяти первых машинах поедет, вероятно, документация, радио и командование дивизии, тот же самый Зинченко, скорее всего. А остальной транспорт потянет следом кухни, барахло и нас, грешных. Ну и ладно, хоть пылью за грузовиками дышать не придётся — пока мы нагрузим телеги, пока всё и всех закрепим, проверим и тронемся, полуторки, или чего там пришлют, далеко успеют уехать. Успеем ли за ними мы на конной тяге — думать не хотелось совершенно.

— Товарищ сержант! Я тут это… — ожидать подобного тона от Зины Плетнёвой я не мог, поэтому насторожился.

— Вижу, что это, а не то. А поподробнее чуть? — она вышла из-за угла госпиталя так, что я едва не влетел в то самое, монументальное и колоссальное. Хорошо хоть руки вперёд не вытянул, чтоб остановится — вот бы картинка вышла оригинальная.

— Хлебца с комбижиром сложила вот, по два куска, с прослойкой. Окся говорила, не всем ранетым на ходу можно есть, надо осторожней. Порубать-то никто не откажется, а ну у кого дырка в брюхе? — пояснила она.

— Спасибо за инициативу, Зинаида Ивановна, очень вовремя. Горячим питанием на завтрак в такую рань вряд ли обеспечим, так хоть по пути перекусят, — задумался было я.

— Зина, товарищ сержант. Можно просто Зина, — видеть смущение и кокетство на лице, которое смотрелось так, будто было высечено из мрамора или отлито из бронзы было… ну, скажем, очень неожиданно. — А я к четырём или половине четвёртого доставлю кипяток и кашу.

— Золотой вы человек, Зина! — восхитился я. — Ганна-медсестра покажет и расскажет, кому чего можно, кому нельзя, я предупрежу её.

— И на «ты» со мной можно, товарищ сержант, — голос кухонной царицы стал глуше.

— Спасибо, Зина, золотой ты человек! — скорректировал я благодарность.

— Ну так одно дело делаем, — расплылась она в счастливой улыбке.

Поспать удалось аж целых минут сорок. Растолкала Маруся с огромными испуганныим глазами. Я подхватился, подумав спросонок, что немцы перешли Днепр.

— Товарищ сержант, вас товарищ майор кличет, там Привалов очнулся, они говорят… — начала она, но закончить не успела, я сорвался и побежал в палату к Павлу Ивановичу. Который дышал-то редким чудом и редкими долями лёгких.

— Товарищ майор… — но договорить мне Зинченко не дал, показав кулак.

Я притих.

— Три? Четыре? Пять? — спрашивал он, следя за движениями век Привалова.

— Пятый дом по правой стороне, так? Хорошо. Сарай? Чердак? Коровник? Колодец?

Я впервые видел подобный допрос. Хотя, больше это походило на расшифровку. Оставив их вдвоём, если не считать трёх лейтенентов Наумыча, я кивнул ему с благодарностью и вышел. По тем крохам информации, которую от меня, кажется, и не думал скрывать Зинченко, выходило, что разведка Привалова отбила у немцев конвой с документами и полковой кассой или чем-то вроде того. Из-за этого именно на этом участке фронта случился временный сбой в наступлении, темп продвижения войск Вермахта чуть снизился. И именно благодаря майору, получается, мы и вышли к своим. А документы те он спрятал в дерьме, в свинарнике у пятого дома по правой стороне деревни где-то на полпути от Умани до Перегоновки. Которых больше не было, как, наверное, не было и того дома, и того свинарника.

Зато дерьма по-прежнему хватало.

— Товарищ сержант! Скажите ей, чего она⁈ — Жариков говорил возмущённо, жарко, уверенно.

— Кто «она» и чего «чего», боец? — остановил я его детализацией запроса.

— Кто «кто»? — оторопел он.

— «Кто-кто» — в теремочке живёт, — не удержался я, — чего ты хотел-то?

— А? А! Ганка хлеба не даёт! Там у неё осталось ещё, все видели! — опомнился тот.

— Во-первых, не Ганка, а младший сержант Нечипоренко! Ты в Красной Армии, или где⁈ Не надо отвечать! Во-вторых, довольствие было распределено лично Зинаидой Ивановной. Хочешь сказать, у неё непорядок в учёте и хозяйстве⁈

Судя по лицу Жарикова, он сперва попытался понять, где он, если не в Красной Армии, а потом задумался о богатом хозяйстве старшей по кухням. И только потом «подгрузил» всё целиком, пепепугавшись: