Я дёрнул его за гимнастёрку, роняя рядом с собой. Над головами свистнуло ещё несколько раз. Отвратительный звук. Говорят, пуля, которую ты слышишь — не твоя, свою никогда не услыхать. То, что эти слышно, наверное, должно было радовать, но как-то не выходило. Выходила кровь из Сироткина, обильно, и слушать свист смерти над головой было некогда — отвлекал он же, но под руками, из раны в груди. Та, сверху, была чужой и возможной. Эта, внизу — его, Пал Палычевой, неизбежной.

Так. Сквозное. Это хорошо. От фашистского пулемёта, который стрелял винтовочными пулями. Тоже неплохо. Прилети в него пуля из Браунинга М2 — зажимать было бы нечего. И некому, пожалуй — много нас тут сидит и лежит, одной дурой от «крупняка» перемололо бы нескольких.

— Лечь на брёвна! Ногами к тому берегу, головами к нашему! К центру ближе! — мне было плевать, шепчу я или кричу. Главное, чтобы услышали. Судя по движению теней — повезло.

Руки в это время снова жили своей жизнью, делая всё, чтобы сохранить чужую. Хотя какую ещё чужую? Вот этого пожилого земского доктора, коллеги, спасшего столько народу… Нет, нельзя об этом. Это — раненый, я — врач, я обязан просто делать свою работу. Опять нет, не просто. Своевременно, профессионально и эффективно, как учили. И наплевать на то, что под коленями расползаются брёвна и плещет вода.

Перевязочный пакет. Обёртку внутренней стороной к груди. Пластырь… Нет пластыря, изолента не держит — много крови. Бинт… Бинт рано.

— Прижми! — ближним оказался тот самый, пожилой с костылями, Митрофаныч, который умел сохранять спокойствие в трудных моментах. Удачно.

Он придавил костлявой узловатой ладонью вощёную бумагу, придерживая Сироткина лежащим на боку. Без вопросов, без единого звука. Только на меня смотрел так, будто нимб с крыльями видел. Тьфу ты, это ж он тогда про Николу Угодника и говорил.

Входное под лопаткой. Так, если положим — крови натечёт. Тампонада? Вариант. Пальцами, наплевав на стерильность, проверил раневой канал. Осколков рёбер и лопатки не было. Думать о том, что было бы, распори я о них сейчас палец, тоже не стал. Наощупь вытащил из раны нитки от гимнастёрки и исподнего. Заражение лечить потом будем, если… когда доберёмся до своих. Кусок бинта отхватил, сложив салфетку, и очистил канал от крови. Остальной бинт сам собой сворачивался в жгут не единожды отработанными движениями пальцев. Которые методично, петля за петлёй, заправляли его тут же в спину живого человека. Повезло, сознание потерял. Значит, ему сейчас не больно.

С первого плота огрызнулся пулемёт. В густом тумане видно было только желтоватое пятно вспышки, оно оказалось сильно правее, ниже по течению от того места, где я ожидал увидеть борт с разведчиками. Свист вокруг нас переместился к вспышке.

— Прекратить огонь! Не выдавать пози… — раздался хриплый крик. И знакомый голос оборвался не менее знакомым булькающим кашлем-икотой.

Эх, Степан Маркович-Степан Маркович, как же так, как же так⁈.

Пожилой боец дёрнулся, но только крепче сжал ладонь на плече фельдшера. Я закончил тампонаду и протянул руку за вторым бинтом. Галя, у которой стучали зубы, вложила, раскрытый. Начал бинтовать, притягивая к коже спины и груди бумагу, которая должна была удержать жизнь внутри старого доктора. Тонкая, несерьёзная коричневатая бумажка. Такая нужная сейчас. Делая третий виток, кивнул бойцу, чтоб убирал руку. Вскинул глаза на него, когда движения не последовало.

Пуля вошла ему в район темени. Из носа текла кровь, нижняя челюсть выскочила из сустава. Лицо его, мёртвое, смотрело на меня. Но я видел только перекошенную улыбку. Он и оттуда продолжал выполнять команду, помогать доктору Николину спасать фронтового товарища. И гордился этим. Галя, тоненько, едва слышно, поскуливая, палец за пальцем отцепила мёртвую руку от плеча Сироткина, а я продолжил перевязку. Живые — к живым.

Пал Палыч дышал. Плохо, одним лёгким, но сам. Больше ранений на нём не было — руки, сполоснутые прямо между брёвен и обтёртые наскоро о ткань на груди, крови не нащупали. Греть его было нечем. С этим «КУЛАК» закончили, следующий.

Но следующим оказался не человек.

Галя, переползавшая через покойника, молча рухнула вниз. Я сунулся было к ней, но тут же понял — ранена не она. Пуля пробила камеру под правым бортом, и воздух, булькая, выходил из-под брёвен. Медсестра, упав, прижала ладони с обеих сторон, сдавливая камеру изо всех сил. Я успел заметить, скорее даже услышать, как ослабло и почти прекратилось бульканье. Вот только кораблик наш накренился опасно.

— На левый борт, плавно, по одному, — скомандовал я. Оставаясь вместе с Галей на правом. — Трое «с руками», остаться, продолжать грести, слева вёсла поднять.

Медленно, миллиметр за миллиметром, плот начал вынимать из-под воды правый задний угол. На котором сидели по пояс в ней я с Пал Палычем на руках, и дрожавшая от напряжения, холода и ужаса медсестра, зажимавшая простреленную камеру. Ночью. Посреди чёртова Днепра с его быстрым течением. Под пулями.

Которые всё реже свистели рядом и всё чаще с характерным странным визгливым чмоканьем уходили в воду с недолётом. В непроглядном тумане. Подумалось о том, что если сейчас с того берега бахнут пушки — будет уже не страшно. С любого, в принципе, берега. Но об этом тоже думать было нельзя.

Я почувствовал, как снова начала подниматься вода. Осторожно, по сантиметру, передвинул Сироткина так, чтобы голова его легла на колени Кате, что сидела ближе ко мне слева, и тряслась так, что её дрожь, кажется, передавалась по брёвнам. А сам начал отвинчивать с гимнастёрки старого бойца медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». Вспомнив о том, как перед посадкой на плоты каждый доставал из-за голенища или из-за пазухи документы, награды, разбирал оружие, что ехало в тайниках под сеном в телегах, в кабине Ганомага. Будто к параду победы готовясь.

Там, на берегу, даже с осознанием грядущей неизбежной переправы через ночной Днепр, даже при необходимости замирать самим и следить, чтобы молчали раненые, чувствовался какой-то подъём в отряде, надежда, самая последняя. Наши же вон, рукой подать, за речкой, буквально! Плевать, что в ней течение и ширины километр! Бойцы скинули трофейное, с гордостью и облегчением натягивая родное, советское, помогая раненым надевать гимнастёрки, хоть на одну руку. Половина из них скоро смотрелась по-гусарски, в одежде на одном плече, с бинтами на втором, но с огнём в глазах. Девчата-медсёстры причёсывались, оправляли косынки. Кос не заплетали — не из чего им было их плести, зато помогали раненым и здоровым красноармейцам. Нашлись в вещах две ручных машинки, которыми они наводили на головах бойцов красоту. Те ждали своей очереди без суеты, торжественно.

Караульные, выставленные с самого начала Горбатюком, натащили с собой грибов, наткнувшись на щедрые полянки, и от котелков тянулся такой мирный, добрый грибной дух, что слюна бежала сама собой. Только Лида уже третий раз убегала в кусты, а возвращаясь шла к воде умываться. Я глянул на военфельдшера и провёл ладонью перед животом, кивнув на Чарную. Оксана вздохнула и еле заметно кивнула. Вот тебе и на. На самом финише выяснилось, что у нас тут не только инвалиды, женщины и дети, но ещё и беременная!

Свежеподстриженные, светлые, тёмные, рыжие и седые, бойцы сглатывали, поглядывая на будущий ужин украдкой. Кто-то писал письма домой. Кто-то, как Митрофаныч, прикручивал и поправлял на гимнастёрке медали.

Которые я сейчас снимал.

— Вы что делаете, доктор⁈ — возмущённо воскликнул один из бойцов, с примотанной к груди рукой и перевязанной головой. Кровь выступила на обеих повязках, но пока не критично.

— Или они — или мы все, — ответил я, осторожно сдвигаясь к телу лейтенанта без руки. Думая о том, что он вряд ли помнил Катин поцелуй. Который и за поцелуй-то считать было как-то грешно. И который, возможно, в его жизни был первым и единственным.