— Прошу, доктор, — с неожиданным уважением передал мне шприц фельдшер. — Игла Кассирского, больше нету.

— Годится. Спасибо, Пал Палыч, — кивнул я, принимая диковиный инструмент, о котором только в книжках и учебниках читал: здоровенную иголку, с помощью которой делали пункцию грудины, получая костный мозг для анализа. Только мне сейчас он был без надобности, и защитный щиток, что ограничивал глубину прокола пятью миллиметрами, я снял.

В четыре глаза они смотрели за тем, как делалась пункция большеберцовой кости. Каждый, кто уверен, что знает анатомию, уверен также и в том, что делать уколы в кость невозможно. Это не так. И когда толстая игла ушла в неё под коленной чашечкой, Маруся и Сироткин ахнули совершенно одинаково. Потом охнули, когда я начал будто ввинчивать иголку в ногу лежавшего без сознания раненого. Потом резко, будто ударами, вводил первые дозы раствора. Потом сменил шприц, не вынимая иглы, и ввёл новокаин, помня о том, что такие внутрикостные инфузии крайне болезненные. Ассистенты, кажется, не дышали, пока весь раствор из первого шприца, снова вставшего в иглу, не оказался в раненом.

— Шину!

Оструганная доска оказалась в руках сама собой, я не видел, чтобы Пал Палыч шевелился. Прибинтовал к ноге, фиксируя коленный, голеностоп и бедренный суставы. К шине пристроил иглу, оставшуюся в кости, которую закрепил «флажками» пластыря.

— Стойку для капельницы поднять максимально, под самый потолок, чтоб лучше капало. Два Рингера ему. Первую дозу болюсно ввели, дальше можно капать. И нужно. Следите только за системой, Пал Палыч, и зовите меня, если перестанет работать.

Посмотрев внимательно на Сироткина, вздохнул и повторил ещё раз, поводив ладонью предварительно перед его лицом. Он вздрогнул, кивнул и наклонился за флаконами раствора.

— Ай, мамочки! — взвизгнула Маруся и отскочила от стола, едва не упав. Я проследил за её взглядом. Володька открыл глаза. И лампа показала, что зрачки начинали реагировать на свет.

— Так-то лучше. Шевелиться не давайте ему. Я зайду ещё позже, — кивнул я, выходя. Слыша за спиной тревожный шёпот Пал Палыча: «С ума сойти! Без давления, „сухого“ и ледяного, без вен!.. С того света вынул, Царица Небесная!». Но дальше слушать не стал — у меня была работа за соседней дверью.

А когда финальная операция подходила к завершению, снаружи раздался тот самый звук, такой знакомый по прошлой жизни, от которого заныли не то, что зубы, а обе челюсти целиком.

— Катя, Лида, Оксана — в коридор бегом! — крикнул я.

— А вы как же? — вразнобой воскликнули Белова со Смирновой. Чарная только глазами хлопала.

— Бегом! — рявкнул я. — Дошью сам!

И на горемычную Перегоновку начали падать мины.

Я не разбирался в калибрах и дистанциях, в видах и свойствах вооружения этого времени. Но миномёты ненавидел всей душой, потому что осколочных и рваных ран, которые оставались после разрывов что тех мин, которые выли за стенами школы-госпиталя сейчас, что их «внучатых племянников», сбросов с дронов и подрывов FPV-шек через восемьдесят лет, насмотрелся с избытком. Там, в будущем, эти крылатые убийцы ещё умели и в блиндажи, и в окопы залетать. От миномётного обстрела можно было укрыться под землёй, живым. От высокоточки будущего шансы стать «двухсотым» были близки к ста процентам.

«Положить» мину в окно операционной по навесной траектории было невозможно. От осколков меня защищали стены и мешки в оконных проёмах. Поэтому я продолжал работать и закончил шов. А потом вышел в коридор и велел Рахиму и Толику перенести носилки с раненым со стола в палату. Смотрели на меня и они, и остальные, очень выразительно, конечно.

— Не стоим в проходах, ребята. У нас двери настежь, осколок снаружи прилетит — и привет горячий. Айда глянем, чем перекрыть можно, — кивнул я стоявшему ближе санитару.

Мы вытянули из перевязочной лавку, тяжёлую, как холодильник, и в перерывах между разрывами на улице, уложили поперёк дверного проёма, пристроив сверху одну из снятых с петель дверей. Сомнительная, конечно, вышла городьба, но всё лучше, чем ничего.

Сколько времени длился обстрел, я не заметил. Но навскидку около получаса, судя по часам, висевшим в нашей сортировочной части коридора. То, что время на них еле угадывалось, говорило о том, что вечер уже довольно поздний, и стрелки это предположение подтверждали. Но ночь обещала выдаться тяжёлой.

Так и вышло. Стоило перестать выть проклятому железу снаружи, как санитары тут же выскочили на улицу, и через нашу разобранную баррикаду из двери и лавки, и через развороченный угол дальней палаты. И совсем скоро принесли нам работу. Много работы. Очень много.

Радовало только то, что протокол «КУЛАК» все запомнили на отлично. Знания, полученные и применённые хотя бы раз в боевой обстановке, выжигаются в мозгу, как гравировка по металлу. Больше не радовало ничего.

Старики, женщины и дети. Те, кого в самую последнюю очередь ожидаешь увидеть в военном госпитале. С осколочными ранениями и минно-взрывными травмами. Те, кого представляешь себе на завалинках или у плетней, в поле, у печи, в хлеву возле скотины, а никак не в крови и дерьме на брезенте. С ранениями, смотреть на которые было тяжко даже мне.

В воздухе пахло тяжёлым медным запахом крови и острым — нашатыря. Который, кажется, перестал действовать на медсестёр. Слёз уже не вышибал — они рыдали и без него. Вернуть сознание, перегруженное чужими смертью и болью, спрятавшееся само от себя, резкой вони было не под силу. И «лёгкие», «ходячие», пробирались в указанные мной, Оксаной или Пал Палычем палаты, с ужасом глядя на бледных девчонок в окровавленных халатах и косынках, что сидели у стены с остановившимися взглядами. Орать на них, бить их по щекам, не было ни смысла, ни времени.

Поток прекратился после полуночи. Загорский, вышедший из ординаторской через какое-то время после завершения обстрела, сказал только одну фразу:

— Командуйте, Иван Николаевич.

От него пахло спиртом, но руки не тряслись. И работали мы с ним до рассвета.

— Где? А чего он там делает? — разбудил громкий хриплый голос. В ответ ему звучал шёпот, слов в котором было не разобрать. Но явно встревоженный и злой.

— Понимаю, милая, понимаю всё, сам не ложился, но времени нет у нас. Веди давай!

Тело сказало «я не встану!». Громко, отчётливо, матом. Когда садишься на минуту передохнуть, а открываешь глаза в той же позе, сидя скукожившись на табуретке в углу операционной, но через час — такое случается. Охая и повторяя за телом и мышцами отдельные слова про себя, встал и поковылял к двери на неустойчивых ногах, по которым будто кололи тысячи иголочек.

— Степан Маркович, я здесь! — голос тоже прозвучал, как «отсиженный».

— Палыч вернулся, — в лоб зарядил Горбатюк.

— Проходите, — я подвинулся, чтобы освободить дверной проём, и едва не упал. Он подхватил меня под локоть. Рука была твёрдой, как тиски, но подрагивала.

— Обкладывают, но методично, неторопливо, как привыкли, как на учениях, суки, — зло начал он. — Кольцо сомкнут завтра к обеду, ну, или к утру. Уходить нужно сейчас.

— Понял. Дайте час мне.

— Я-то дам… — он не сдержал вздоха.

— Постараюсь быстрее. Если Евсеича вчера миной не накрыло. Тогда придётся на своих двоих. У кого две пока.

— Шуточки у вас, докторов, тьфу ты, — он нахмурился.

— В том беда, что шуточками тут и не пахнет.

— Да знаю я, Ваня, знаю… Все в один голос говорят, что ты — от Бога врач, что кабы не ты…

— Партия учит, что Бога нет, Степан Маркович. И святых угодников нет. А вот великомученики есть, точно. В палатах с восьмой по четвёртую лежат, — жестко перебил его я, кивнув в сторону коридора. — А из остальных тут только мы да фашисты в лесу. Им плевать, от кого я врач.

— Как думаешь, сколько народу дойдёт до наших? — огорошил он меня вопросом не по профилю. Не про раненых, а вообще.