Потом на обожженную ладонь.

Потом снова на лицо.

— Тогда слушай, бывшая жена дракона. Если хочешь, чтобы ты и ребенок дожили до утра, забудь сейчас о гордости. Будет больно. Я дам отвар. Ты выпьешь. Потом я поставлю печать удержания. Она неприятная, зато может остановить потерю.

— Делайте.

— Не геройствуй. Кричать можно.

— Я не собираюсь умирать молча.

Тавия хмыкнула.

— Это уже лучше.

Боль пришла через несколько минут.

Глубокая, тянущая, упрямая. Тавия держала ладонь на моем животе и что-то тихо говорила. Не заклинание, скорее счет. Мне велела повторять за ней дыхание. Я повторяла. Сбивалась. Начинала снова.

В какой-то миг тепло внутри почти исчезло.

Я резко схватила Тавию за рукав.

— Нет.

— Дыши.

— Он...

— Дыши, сказала.

Я послушалась.

Потому что больше ничего не могла.

Раз.

Вдох.

Два.

Выдох.

Три.

Снова.

Я держалась за этот счет, как за край обрыва. Не за прошлую жизнь. Не за имя Эсмира. Не за ненависть к Райгару.

За маленькое пламя под сердцем.

Оно дрогнуло.

Почти погасло.

И вдруг ответило.

Слабо. Неровно.

Но ответило.

Я заплакала только тогда.

Без звука. Слезы потекли к вискам и впитались в волосы. Не от слабости. От облегчения, которое было таким острым, что почти не отличалось от боли.

Тавия убрала ладонь.

— Кровь остановилась.

Я не сразу поняла смысл.

Потом зажмурилась.

Жив.

Пока жив.

— Спасибо, — прошептала я.

— Благодари утром, если оба проснетесь.

Она поднялась, поправила одеяло и подошла к столу. Налила еще отвара, вернулась, помогла мне приподняться.

— Пей.

Я выпила.

На этот раз горечь почти не чувствовалась.

— Тавия.

— Что?

— Почему вы помогли?

Она посмотрела на меня так, будто вопрос был глупым.

— Потому что ты лежала в снегу и истекала кровью.

— Многие прошли бы мимо.

— Многие и проходят.

Она забрала пустую чашку.

— Но не я.

Ответ был простой.

И почему-то от него стало тяжелее.

Сегодня люди, обязанные защищать меня по клятвам и законам, оставили меня умирать. А чужая женщина с арбалетом вытащила из снега и даже не спросила, чем я заплачу.

Мир оказался страшнее, чем я думала.

И честнее.

Тавия уже собиралась уходить, когда я снова заговорила:

— Я не вернусь к нему.

Она остановилась у двери.

— К кому?

— К Райгару.

— Я не спрашивала.

— Все равно. Я не вернусь. Не напишу. Не буду просить. Не позволю забрать ребенка.

Тавия посмотрела на меня долго. Сухо. Без жалости.

— Тогда выживай. Мертвые матери детей не защищают.

Дверь закрылась.

Я осталась одна в теплой комнате, где пахло травами, кровью и дымом из печи.

За окном выл ветер.

Я лежала неподвижно, боясь лишний раз пошевелиться. Ладонь снова была на животе. Под пальцами иногда отвечало крошечное тепло.

Сын.

Я не знала, почему была уверена. Но больше не сомневалась.

Мой сын.

Не наследник Райгара.

Не собственность рода Кердан.

Не ошибка в документах.

Мой.

Я смотрела в темноту и повторяла это про себя, пока боль не стала глуше.

Мой сын.

Моя жизнь.

Мое новое имя.

А потом под утро, когда я почти провалилась в тяжелую дрему, дверь резко открылась.

Тавия вошла с лампой в руке. Лицо у нее было жестким.

— Эсмира.

Я попыталась подняться.

— Что?

— У ворот люди.

Сон сразу исчез.

— Чьи?

Тавия поставила лампу на стол.

— Пока не знаю. Но один из них спрашивал, не находили ли мы на тракте темноволосую женщину в дорогом платье.

Я медленно села, прижимая одеяло к груди.

Живот тут же отозвался болью.

— Они от Райгара?

Тавия взяла со стены арбалет.

— Вот сейчас и выясним.

За окном ударили в ворота.

Один раз.

Второй.

Третий.

Не просьба.

Требование.

Я прижала ладонь к животу и впервые за эту ночь поняла: северная дорога еще не закончилась.

Глава 2. Пять лет спустя

Пять лет спустя я перестала вздрагивать от любого стука в ворота.

Почти.

Север приучал к вещам, которые в прежней жизни казались бы невозможными. К ветру, от которого трещали ставни. К ночам, когда за частоколом выли гармы, а люди проверяли засовы не один раз, а три. К тому, что хлеб нужно покупать заранее, потому что метель могла закрыть дорогу на неделю. К тому, что теплый дом был не уютом, а способом выжить.

Но главное, к чему приучал север, — никто не спасет тебя просто потому, что ты была когда-то чьей-то женой.

Здесь смотрели не на бывшие титулы. Смотрели на руки.

Мои руки умели вправлять кости, зашивать раны, снимать жар и вытягивать из тела черные следы драконьего огня. Не всегда. Не без цены. Но чаще, чем могли другие.

Поэтому к утру у моей лечебницы уже стояли трое.

Первым был старый рыбак с опухшим коленом. Он утверждал, что просто неудачно поскользнулся у пристани, но по синяку я поняла: снова подрался с младшим братом из-за лодки. Второй — мальчик-подмастерье с ожогом на ладони. Третьего привели под руки двое пограничников. Молодой, широкий в плечах, совсем бледный. На правой стороне груди у него расползались темные прожилки.

Я увидела их еще из окна кухни и сразу поставила чашку на стол.

— Тавия, у нас пламя.

Тавия Оррис, которая уже пять лет считала мой дом своим вторым домом, даже не повернула головы. Она стояла у печи и мешала в котелке густую травяную мазь.

— Родовое?

— Нет. Боевой ожог. Но глубокий.

— Тогда не стой у окна. Боевой ожог сам себя не вырежет.

В этом была вся Тавия. Ни тревоги, ни жалости, ни лишних слов. Если человек еще дышал, она работала. Если умирал — работала быстрее.

Я завязала волосы лентой, сняла с полки чистый передник и пошла в приемную.

Лечебница занимала первый этаж моего дома. Две комнаты для осмотра, большая чистая палата на четыре койки, кладовая с травами, полки с бинтами, умывальник, печь и отдельный стол для сложных случаев. Ничего дворцового. Никакого мрамора. Никаких родовых знамен.

Зато все было мое.

Каждая полка. Каждая занавеска. Каждая доска в полу, которую мы с Тавией меняли после весенней сырости. Каждая банка с высушенными корнями, каждая книга учета, каждая монета, отложенная на новый запас спирта.

Я открыла дверь.

— Проходите. Только не все сразу. Дайрен, если ты снова скажешь, что просто упал, я позову твою жену и спрошу у нее.

Старый рыбак виновато кашлянул.

— Госпожа Мира, да при чем тут жена...

— Значит, сначала пограничник. Ты подождешь.

Пять лет назад я вздрагивала, когда меня называли Эсмирой. Это имя принадлежало женщине, которую изгнали. Женщине, которая почти умерла в снегу. Женщине, чье кольцо осталось в ладони дракона.

Здесь меня чаще называли Мира Тавран.

Не ложь. Не совсем. Часть имени, которую я могла носить без боли.

Полное имя знали только Тавия, староста, священник при малой часовне и повивальная бабка, принимавшая у меня роды. Еще несколько человек могли догадаться, если умели сопоставлять слухи. Но северные люди ценили молчание. Иногда оно стоило дороже денег.

Пограничники помогли раненому лечь на стол. Он стиснул зубы и попытался удержаться сам, хотя его уже трясло от жара.

— Имя? — спросила я, разрезая на нем рубаху.

— Олдан.

— Где получил?

Один из его товарищей ответил вместо него:

— На заставе у Черного перевала. Задержали контрабандистов. У одного был огненный амулет. Дешевка, но заряд пришелся прямо в грудь.

Я отодвинула ткань.

Под кожей Олдана шли темные полосы. Они не кровоточили и не дымились, но от них тянуло сухим жаром, будто внутри тела застряла зола.