Он указал на дорогу впереди.

Слишком быстро.

Слишком уверенно.

Я перевела взгляд на его руку.

— А если я пойду назад?

— Не советую.

— Это угроза?

— Это предупреждение.

Ветер бросил мне в лицо колючий снег. Я моргнула и крепче сжала плащ на груди.

— Райгар приказал оставить меня здесь?

Стражник отвел взгляд.

Вот теперь ответ был ясен.

Не Райгар.

Или не только он.

Кто-то изменил приказ. Кто-то решил, что до северной границы я доехать не должна.

На миг мне стало почти спокойно.

Когда понимаешь, что тебя убивают не случайно, страх становится проще. У него появляется лицо, даже если ты его еще не знаешь.

— Кто? — спросила я.

Стражник ничего не сказал.

Я сделала шаг ближе.

— Кто дал вам настоящий приказ?

Он посмотрел на меня устало.

— Идите к сторожевому дому, леди. До темноты доберетесь.

— Вы знаете, что я не доберусь.

— Идите.

Он развернулся.

— Постойте.

Мой голос не дрогнул, и это было единственным, чем я могла сейчас гордиться.

Стражник остановился, но не повернулся.

— Дайте хотя бы теплый плащ. Еду. Кремень.

— У вас есть монеты.

— На пустом тракте они меня согреют?

Кучер дернулся, будто хотел что-то сказать, но старший бросил на него короткий взгляд. Тот сразу замолчал.

Потом стражник снял с седла небольшой кожаный мешок и кинул мне под ноги.

— Хлеб. Сушеное мясо. Нож. Больше не могу.

Не могу.

Значит, все же не совсем мертв внутри.

Я подняла мешок.

— Как вас зовут?

Он помедлил.

— Не нужно.

— Нужно. Я хочу знать имя человека, который мог бы спасти беременную женщину, но решил выполнить чужой приказ.

Он резко повернулся.

На лице мелькнуло не удивление. Страх.

— Вы беременны?

Я не ответила.

Этого было достаточно.

Стражник побледнел.

— В документах...

— В документах я бесплодна, — сказала я. — А под сердцем у меня ребенок. Теперь выбирайте, с какой правдой вам жить.

Он открыл рот.

И снова закрыл.

Сзади тихо выругался второй стражник.

Старший шагнул ко мне, но не успел ничего сказать. Из леса донесся протяжный вой.

Лошади забились.

Кучер вскочил на козлы.

— Надо уходить!

Старший стражник резко обернулся.

Вой повторился. Ближе.

Не волчий.

Память Эсмиры подсказала слово: гармы. Северные твари, похожие на волков только издалека. Хищники, которые охотились на тепло живой крови.

Стражник посмотрел на лес, потом на меня.

Его лицо стало серым.

— Идите к столбу, потом по старой дороге налево. Не сходите с тракта.

— Там сторожевой дом?

Он не ответил.

Карета сорвалась с места так резко, что заднее колесо едва не задело мой сундук.

Я осталась одна.

Среди снега, леса и дороги, которая, возможно, никуда не вела.

Несколько секунд я просто стояла.

Смотрела, как карета удаляется, как темные спины всадников исчезают за поворотом, как следы колес быстро заметает мелкий снег.

Потом из леса снова донесся вой.

Я нагнулась, открыла мешок. Хлеб. Маленький сверток мяса. Фляга. Нож с коротким лезвием. Кремня не было.

Сундук оказался почти бесполезен. Пара платьев, белье, расческа, тонкая шаль, три письма без печатей, которые Эсмира когда-то, видимо, не решилась отправить. Никакой теплой одежды. Никаких лекарств.

Значит, расчет был точным.

Не убить у дворца. Не пачкать руки. Просто оставить на северном тракте женщину, которая официально не беременна, не нужна и не имеет защиты.

Если она исчезнет, никто не задаст неудобных вопросов.

Я закрыла сундук.

Брать его с собой было невозможно. Слишком тяжелый.

Я вытащила шаль, обмотала живот и грудь под плащом, взяла мешок, нож и письма. Зачем письма, сама не знала. Может, потому что в них оставалось что-то от прежней Эсмиры. А может, потому что бумага горит, если повезет найти огонь.

Сундук я оставила у столба.

Пусть те, кто придут за моими костями, увидят: я не села рядом ждать смерти.

Я пошла вперед.

Первые полчаса я держалась только на злости.

Она грела лучше плаща. Не тело, конечно. Но голову. Не давала повернуть назад, лечь в снег, думать о Райгаре, о Миледе, о зале Совета.

Потом злость стала тоньше.

Ноги начали проваливаться в снег по щиколотку. Подол намок и потяжелел. Ветер бил сбоку. Пальцы на руках онемели, хотя я прятала их под плащом. Дорога шла между низкими черными елями, и за каждой казалось движение.

Я не знала этот мир.

Но тело Эсмиры знало страх перед севером.

И этот страх был разумным.

К полудню я увидела первый знак, что стражник соврал не полностью: старая тропа действительно уходила налево от каменного столба. Только называться дорогой она могла лет десять назад. Сейчас ее почти скрыл снег, а на краю стоял покосившийся указатель без надписи.

Я остановилась.

С главного тракта еще можно было вернуться. Может быть, через несколько часов попасть к проезжим. Может быть, дойти до деревни.

Старая тропа вела в лес.

Именно туда, куда мне указал человек, оставивший меня умирать.

Я посмотрела на следы.

На главном тракте были старые колеи. На тропе — свежий отпечаток подковы.

Кто-то недавно свернул туда.

К сторожевому дому?

Или в засаду?

Я присела и коснулась снега. Пальцы почти ничего не чувствовали, но глаза работали. Следов было несколько. Две лошади. Одна телега или легкая повозка.

Люди.

Живые люди лучше гармов.

Не всегда.

Но сейчас выбора почти не было.

Я свернула налево.

Лес сразу стал плотнее. Ветер ослаб, зато тишина сделалась тяжелее. Снег падал крупнее, медленнее. Где-то справа трещали ветки. Я остановилась, сжала нож и вслушалась.

Ничего.

Только собственное дыхание.

И еще один звук.

Тихий, едва различимый.

Плач?

Я пошла осторожнее.

Через несколько десятков шагов между деревьями показалась повозка. Низкая, крытая рваной тканью. Одна лошадь лежала в снегу, не двигаясь. Вторая исчезла. Рядом с повозкой валялось колесо, сломанное у ступицы.

Я замерла.

— Эй? — позвала я.

Ответа не было.

Плач повторился. Уже ближе.

Я обошла повозку с той стороны, где снег был меньше истоптан, и увидела женщину. Она сидела, привалившись к колесу, прижимая к груди маленький сверток. Ее губы посинели. На рукаве темнела кровь.

Она подняла на меня глаза.

— Помогите...

Я опустилась рядом.

— Что случилось?

— Гармы... Муж ушел за помощью... не вернулся.

Я посмотрела на сверток. Ребенок. Совсем маленький. Дышал слабо, открывая рот, но уже почти не плакал.

Женщина была ранена в бок. Плохо. Кровь остановилась не сама, а потому что холод сжал тело.

Я не лекарь.

Эсмира тоже не была лекарем в привычном смысле. Но в ее памяти жили ощущения: ладонь над больным местом, тепло под кожей, чужое пламя, которое можно было поддержать, если знаешь, как не отдать слишком много своего.

Я не знала.

Но ребенок в руках женщины умирал.

Я сняла перчатку зубами и положила ладонь на его грудь.

Там почти не было тепла.

— Что вы делаете? — прошептала женщина.

— Не знаю.

Честный ответ прозвучал страшно.

Я закрыла глаза.

Внутри меня было два тепла. Одно мое, слабое, испуганное. Второе ниже, под ладонью на животе. Маленькое, живое, упрямое.

Не трогать.

Нельзя.

Я не имела права брать силу оттуда.

Тогда я потянулась к другому ощущению — к тому странному жару, который вспыхнул в зале, когда мои пальцы коснулись Райгара.

Брачная связь.

Пусть разрушенная. Пусть преданная. Но не мертвая.

Где-то далеко, за снегом и камнем, было родовое пламя Керданов. Оно отвернулось от меня в зале. Но кольцо я сняла не по своей воле. Клятву разрушили бумагами, а не кровью.