— Значит, они знали, — сказала Тавия.

— Или кто-то из них знал.

— Ирвент знал точно.

— Видение не доказательство.

— Нет. Но оно показывает, где копать.

Я достала из сумки копию архивного журнала и положила рядом.

Пустая строка прибытия. Подпись Ирвента. Закрытое дело.

— Мне нужен внутренний том, — сказала я. — И составы настоев, которые давали Эсмире до развода.

— Их могли уничтожить.

— Тогда будут записи закупок, счета лекарской комнаты, подписи жрецов. Во дворцах любят документы почти так же, как власть.

Тавия кивнула.

— А еще нам нужен список тех, кто готовил твои чаши.

Нарен тихо спросил:

— Тебя поили плохим?

Я не хотела, чтобы он слышал это.

Но он уже слышал.

Я повернулась к сыну.

— Возможно. До твоего рождения.

Он нахмурился.

— Чтобы меня не было?

В комнате стало так тихо, что за окном было слышно, как снег падает с ветки.

Я могла солгать. Сказать, что нет, конечно нет, взрослые просто ошиблись.

Не смогла.

— Я не знаю точно, — сказала я. — Поэтому и ищу документы.

Нарен прижал дракона к груди.

— Тогда ищи быстрее.

Тавия отвернулась к окну.

Я поняла почему.

Иногда детская простота больнее взрослой жестокости.

После обеда пришел управляющий Варн с двумя документами. Первый — запрет Миледе входить в гостевой дом и лекарские комнаты без моего письменного согласия. С печатью Райгара. Второй — уведомление от хранителя архива: старший советник Ирвент Рахтар отсутствует в резиденции и прибудет к вечеру. Снятие второй печати возможно только после его возвращения или личного решения главы рода с нарушением старого порядка.

Я прочла дважды.

— Личное решение главы рода возможно?

Варн осторожно ответил:

— Теоретически да. Но это создаст конфликт с Советом.

— Передайте лорду Кердану: договор важнее удобства Совета.

— Я передам.

Он ушел, а я еще долго смотрела на вторую бумагу.

Ирвент появится вечером.

Значит, день закончится встречей с человеком, который, возможно, знал о моей беременности и закрыл дело без отметки о прибытии.

Хорошо.

Я больше не была женщиной, которую можно вывести из зала и отправить в снег.

Теперь у меня был договор, копия журнала и сын, ради которого страх нельзя было путать с осторожностью.

К вечеру я поднялась наверх, чтобы убрать наши вещи в дальний шкаф, и заметила, что дорожная сумка с бельем стоит не так, как я оставила. Чуть правее. Совсем немного.

В Ларне я бы решила, что Нарен искал рубашку. Здесь — открыла сумку ножом.

Сверху лежали мои вещи.

Под ними — чистая ткань.

А между двумя сложенными платками была вложена узкая полоска бумаги.

Без печати.

Без подписи.

Я развернула ее и прочла одну строку:

Ты не должна была выжить.

Сначала внутри не было ничего.

Ни страха.

Ни удивления.

Только холодная, ясная пустота.

Потом я аккуратно сложила записку, спустилась вниз и положила ее рядом с копией архивного журнала.

Тавия посмотрела на бумагу, потом на меня.

— Что будем делать?

Я взяла перо, открыла чистый лист и начала писать требование о немедленном осмотре гостевого дома, списке всех входивших слуг и проверке замков.

— То, что надо было сделать пять лет назад, — сказала я. — Оставим след на бумаге.

Глава 7. Женщина, занявшая мое место

Записка лежала на столе рядом с копией архивного журнала.

Два листа.

Один — официальный, с подписью хранителя и отметкой о том, что мое дело закрыли без подтверждения прибытия к северной границе.

Второй — узкая полоска бумаги без печати, без имени, без права называться доказательством.

Ты не должна была выжить.

Я смотрела на эти слова и чувствовала не страх.

Страх пришел бы, если бы угроза была новой. Но эта фраза не открывала опасность. Она только подтверждала: кто-то пять лет назад не просто позволил мне исчезнуть. Кто-то ждал моей смерти. А теперь узнал, что не дождался.

Тавия стояла у окна с арбалетом в руках. Ночь за стеклом была тихой, слишком ровной для дворца, где только что кто-то проник в наши вещи.

Нарен сидел на скамье у печи. Я не хотела, чтобы он видел записку, но он уже успел прочесть. Медленно, по слогам. Потом больше не задал ни одного вопроса.

Это было хуже крика.

Дети иногда молчат так, что взрослым становится стыдно за весь мир сразу.

Я открыла чистый лист и начала писать требование. Рука слушалась плохо после сеанса с Райгаром, но буквы легли ровно.

Первое: осмотр гостевого дома.Второе: список всех, кто входил после нашего прибытия.Третье: проверка замков.Четвертое: письменное подтверждение, что до окончания проверки никто, кроме меня, Тавии, Нарена и назначенных мной лиц, не имеет права входить в дом.

— Добавь про личные вещи, — сказала Тавия. — Чтобы потом не сказали, что слуги просто прибирались.

Я вписала еще одну строку.

Пятое: запрет на любое прикосновение к нашим вещам без моего присутствия.

— И про еду, — тихо сказал Нарен.

Я подняла на него глаза.

Он не смотрел на меня. Смотрел в огонь.

— Если они могут класть бумаги в сумки, они могут класть плохое в еду.

Тавия отвернулась к окну.

А я сжала перо так сильно, что оно едва не треснуло.

— Ты прав.

Я дописала шестой пункт: все продукты, напитки и лекарственные составы принимаются только после проверки мной или Тавией.

Потом поставила подпись.

Мира Тавран.

И рядом, уже без колебаний:

Эсмира Тавран.

Кровный договор все равно знал оба имени. Прятаться от бумаги было поздно.

Когда я закончила, Тавия взяла лист, прочла и кивнула.

— Жестко. Достаточно ясно. Отправлять сейчас?

— Сейчас.

— Кому?

— Райгару.

Тавия прищурилась.

— Не управляющему?

— Нет. Если он хочет моего лечения, пусть учится получать неудобные документы ночью.

Она усмехнулась.

— Разумно. Пусть у него тоже будет бессонница.

Через десять минут у дверей стоял один из внешних охранников. Не рыжий Дерран, а другой — темноволосый, с широким лицом и спокойными глазами. Он принял письмо обеими руками, как официальный документ, и не задал вопросов.

Хорошо.

Во дворцах правильное оформление иногда защищает лучше задвижки.

Но спать после этого я все равно не легла.

До утра мы с Тавией сидели внизу по очереди. Нарен уснул ближе к рассвету, свернувшись на кровати так, будто пытался стать меньше. Я укрыла его плащом Рины и несколько минут просто смотрела на сына.

Пять лет назад я думала, что главная опасность — Райгар.

Потом решила, что главная опасность — Совет.

Теперь понимала: самая страшная опасность в том, что в этом доме слишком много людей умели улыбаться, пока кто-то другой выполнял грязную работу.

Утром Райгар пришел сам.

Не в лечебную комнату. Не в дом. Он остановился за порогом и постучал, хотя дверь была открыта из-за проверки замка.

Я стояла у стола, рядом с двумя слугами и управляющим Варном, который уже составлял список входивших.

— Можно? — спросил Райгар.

Варн так резко повернулся, что чернильница чуть не опрокинулась.

Я смотрела на Райгара несколько секунд.

Он выглядел хуже, чем хотел показать. Сеанс снял давление с горла, но не вернул силы. Кожа у него была бледнее обычного, у глаз легли темные тени. Черная линия под воротом стала тоньше, но не исчезла.

И все же он пришел.

Не прислал распоряжение.

Не отправил управляющего.

Пришел сам к двери, в которую вчера приказал никому не входить без моего согласия.

— Входите, — сказала я.

Он переступил порог и сразу остановился. Не прошел дальше, пока я не указала на стол.

Тавия заметила это и тихо фыркнула.

— Учится.