Наконец Райгар объявил:

— До завершения проверки Нарен Тавран остается под защитой договора. Его место проживания определяет мать. Попытки приблизиться к нему без ее согласия будут считаться угрозой наследнику и нарушением приказа главы рода.

Ирвент поднял брови.

— Вы уже называете его наследником?

Райгар посмотрел на Нарена.

— Я называю его ребенком, которого родовое пламя признало кровью. Слово «наследник» пусть не трогают те, кто еще не доказал, что умеют видеть в нем человека.

Это было сказано правильно.

Очень правильно.

И потому больно.

Потому что правильные слова стали приходить от него только тогда, когда прошлое уже нельзя было переписать.

Слушание закончилось не миром.

Перемирием.

Нас проводили в гостевой дом. На этот раз не как гостей, не как беглецов и не как обвиняемых. Скорее как людей, рядом с которыми теперь опасно стоять без выбранной стороны.

У дверей Райгар остановился.

— Мира.

Я повернулась.

Нарен уже почти спал на руках Тавии. Она держала его, ворча, что мальчик тяжелый, как мешок зерна, но никому не позволяла помочь.

— Что?

Райгар говорил тихо, чтобы слышала только я:

— Сегодня я сказал не все, что должен. Но впервые сказал достаточно, чтобы они поняли: я больше не буду прикрываться их решениями.

Я смотрела на него.

Усталого. Бледного. С потемневшей линией пламени у горла. Мужчину, который публично признал вину и все равно не стал безопасным просто от этого.

— Не для меня говорите дальше, — сказала я. — Для дел.

Он кивнул.

— Да.

Я вошла в дом.

Тавия уложила Нарена на кровать. Он уснул почти сразу, даже не выпустив из руки деревянного дракона. Я накрыла его, убрала волосы со лба и несколько секунд просто слушала его дыхание.

Живой.

Со мной.

Пока это было главным.

На столе уже лежали копии новых актов, которые Варн принес через служанку. Я открыла первый. Потом второй.

И замерла.

— Тавия.

Она подошла.

— Что?

Я положила перед ней лист.

Это был не акт. Не протокол. Не копия журнала.

Заявление, извлеченное из дополнительной папки Совета после слушания.

С подписью Эсмиры Тавран.

Я смотрела на собственное имя под строками, которые никогда не писала:

В случае обнаружения ребенка, рожденного после расторжения брака, отказываюсь от любых материнских притязаний, если кровь ребенка будет признана принадлежащей роду Кердан.

Тавия прочитала и стала очень спокойной.

Такой спокойной она была только перед тем, как кого-то резать.

— Подделка, — сказала она.

Я провела пальцем над подписью.

Рука не дрогнула.

Зато внутри поднялась память: темная комната, горький отвар, чужие пальцы, которые держат мою руку над бумагой.

— Хуже, — сказала я. — Они могли заставить тело подписать, пока я не понимала, что делаю.

Глава 13. Ложная подпись

Подпись была моей.

И не моей.

Я смотрела на лист, который лежал на столе гостевого дома, и чувствовала странное спокойствие. Такое бывает, когда боль уже слишком большая, чтобы кричать. Сначала тело просто перестает тратить силы на лишнее.

Эсмира Тавран.

Буквы были выведены почти правильно. Тот же наклон, та же длинная линия в конце фамилии, та же привычка чуть сильнее нажимать на первую букву. Если бы я увидела эту подпись отдельно, на обычной расписке или старом письме, возможно, поверила бы.

Но под ней стояли слова, которые я не могла написать добровольно.

В случае обнаружения ребенка, рожденного после расторжения брака, отказываюсь от любых материнских притязаний, если кровь ребенка будет признана принадлежащей роду Кердан.

Я прочла их еще раз.

Потом еще.

Каждое слово было составлено так, чтобы убить меня не в прошлом, а сейчас.

Пять лет назад меня лишили дома. Теперь кто-то хотел доказать, что я сама отказалась бы от ребенка, если бы он оказался нужен роду.

— Спокойно, — сказала Тавия.

Я подняла на нее глаза.

— Я спокойна.

— Вот это и плохо.

Она забрала лист не руками, а тонкими щипцами, которые держала в лекарской сумке для грязных повязок и сомнительных предметов. Потом положила его на чистую ткань, развернула к лампе и долго рассматривала.

Нарен спал за ширмой. После слушания он уснул тяжелым сном, почти без движения. Я трижды проверяла его дыхание. Трижды касалась лба. Жара не было, но усталость после родового зала и нападения вытянула из него все силы.

Хорошо, что он не видел этот лист.

Пока.

— Бумага старая, — сказала Тавия.

— Пять лет?

— Похоже. Но хранили ее не в общем деле. Видишь край? Он не так выцвел. Значит, лист лежал отдельно, в более плотной обложке. Возможно, его держали как запасной нож.

— Чтобы достать, когда Нарена признают.

— Именно.

Я подошла ближе.

На бумаге едва заметно темнели места у подписи. Не чернила. Скорее пятна, проступившие со временем.

— Это кровь?

— Сейчас проверим.

Тавия достала маленький флакон с прозрачным раствором, капнула на край подписи и подождала.

Буквы не расплылись.

Зато вокруг первой линии имени проступила тонкая бурая кайма.

Тавия перестала дышать на секунду.

— Что? — спросила я.

Она не ответила сразу. Взяла другой флакон, потом серебряную иглу, коснулась бумаги рядом с подписью. Металл потемнел.

— Здесь кровь.

— Моя?

— Не знаю без сравнения. Но кровь была смешана с чернилами. Не просто капля для договора. Именно в подписи.

Я смотрела на лист и чувствовала, как внутри снова поднимается память. Не четкая. Рваная. Как ткань, которую дернули из старой раны.

Темная комната.

Горький вкус на языке.

Чужая рука на моем запястье.

— Подпишите, леди. Это подтверждение получения копии решения.

— Я не вижу строк...

— Вы устали. Это формальность.

Пальцы не слушаются. Веки тяжелые. В комнате пахнет белым сарном и воском. Кто-то стоит за левым плечом. Не Райгар. Не Миледа. Мужчина с сухим голосом.

Ирвент.

Я резко отошла от стола.

Тавия успела подхватить меня за локоть.

— Села.

— Я видела.

— Что?

— Не все. Обрывок. Меня поили перед подписью. Сказали, что это подтверждение получения копии решения. Я не видела строк.

Тавия усадила меня на стул, но глаз с бумаги не сводила.

— Если в чернилах твоя кровь и тебя заставили подписать под зельем, это не просто подделка.

— А что?

— Запретный обряд подчинения воли. Слабый, одноразовый. Не для того, чтобы заставить человека месяцами выполнять приказы. Для подписи, короткой клятвы, отказа от права. В старых храмах такое называли кровной тенью.

Я смотрела на нее.

— Ты знаешь, как это проверить?

— Я знаю, кто может знать лучше меня.

— Кто?

Тавия отложила щипцы и накрыла лист чистым стеклом.

— В старом храме пламени жила жрица, которая работала до Ортона. Ее зовут Вараста. Ее выгнали из служения лет шесть назад за то, что она спорила с Советом о брачных проверках.

— Выгнали или заставили уйти?

— В нашем мире это часто одно и то же.

Я медленно повернулась к окну.

За стеклом стояла темнота. Дворец не спал. Вдалеке двигались огни. После слушания резиденция притихла не потому, что успокоилась, а потому что ждала нового удара.

— Где этот храм?

— В полудне пути отсюда, если ехать быстро. На старой дороге к рудникам. Храм закрыт, но Вараста осталась там смотрительницей. Люди говорят, что она безумная.

— Люди часто называют безумными тех, кто не согласился молчать.

Тавия коротко кивнула.

— Да.

Я снова посмотрела на документ.

Если подпись была получена через обряд, нам нужен был не просто лекарский вывод. Нам нужен был свидетель, который понимал старые ритуалы. Лучше — жрица, не связанная с нынешним Ортаном.