— Мы поедем утром, — сказала я.

— Нет.

Я подняла глаза.

Тавия скрестила руки на груди.

— Не смотри так. Я понимаю, что ты уже решила. Теперь слушай, почему это плохая идея. На вас напали сегодня. Нарен едва держится. Райгар болен. В резиденции половина людей шепчет про наследника. Если мы выедем, они могут ударить снова.

— Если останемся, они ударят здесь. Документ уже достали. Значит, готовили следующий ход. Завтра Совет скажет, что я сама отказалась от прав на ребенка.

— Документ под сомнением.

— Для нас. Для них он будет удобной правдой.

Тавия помолчала.

— Нарена брать нельзя.

— Оставить его здесь — тоже нельзя.

— Согласна.

Вот в этом и была ловушка.

В резиденции Нарена слышало родовое пламя. Жрецы могли снова попытаться вызвать его имя. Миледа могла улыбаться издалека и присылать чашки. Ирвент мог действовать через стражу, бумаги, старые законы. Но дорога тоже была угрозой.

Я подошла к ширме и посмотрела на сына.

Он спал на боку, сжав деревянного дракона в руке. Волосы прилипли ко лбу. Лицо было совсем детским, без той страшной взрослой собранности, которую я видела в родовом зале.

— Он поедет со мной, — сказала я. — Под охраной. С тобой. С Райгаром.

— Райгар сам едва стоит.

— Зато рядом с ним дважды думают, прежде чем напасть.

— Сегодня напали.

— Сегодня нас выпустили как спорный груз. Завтра мы поедем не тайно. С письменным распоряжением, свидетелями и целью, зафиксированной в журнале.

Тавия прищурилась.

— Учишься у их бумаг.

— Пришлось.

Она смотрела на меня несколько секунд, потом вздохнула.

— Тогда писать надо сейчас. Требование о выезде, цель, маршрут, состав группы, ответственность за Нарена, запрет на изменение дороги без твоего согласия.

— И отдельный пункт, что документ с подписью не покидает моего контроля.

— Копию оставляем Дамиру.

— Да.

Мы писали до глубокой ночи.

Я не думала о том, устала ли. Усталость стала фоном. Как холод за окном, как дальний шум резиденции, как боль в руке после сеанса. Когда речь шла о Нарене, тело выполняло приказы лучше любого солдата.

Райгар пришел через час после того, как Варн унес ему первое уведомление.

В этот раз он вошел не в дом, а в маленький рабочий кабинет при гостевом доме, куда я сама велела его провести. Тавия стояла у стола. Документ с ложной подписью лежал под стеклом.

Райгар посмотрел на него.

И сразу понял.

— Что это?

— Бумага, по которой я якобы отказалась от материнских прав на будущего ребенка, если он будет признан кровью Керданов.

Его лицо стало таким, что Варн у двери попятился на полшага.

— Кто принес?

— Варн получил из дополнительной папки Совета после слушания.

— Я этого не видел.

— Я уже устала слышать эту фразу.

Он принял удар молча.

Подошел ближе, но к бумаге не прикоснулся.

— Подпись похожа.

— Потому что, возможно, рука была моя. Воля — нет.

Я рассказала о крови в чернилах, о памяти, о белом сарне, о словах Тавии про кровную тень. Райгар слушал, не перебивая. Только один раз его пальцы сжались так, что костяшки побелели.

— Ирвент? — спросил он.

— Я видела его в обрывке памяти. Это не доказательство. Пока.

— Вараста сможет подтвердить?

— Или опровергнуть. Но нам нужен кто-то вне Ортона и Совета.

— Старый храм пламени, — сказал он.

— Ты знаешь это место?

— Да. Его закрыли после спора о брачных обрядах. Официально — из-за нарушения ритуальной чистоты. Неофициально — потому что Вараста отказалась признать два решения Совета.

— Какие?

— Одно касалось наследного спора в боковой ветви. Второе — брака, который хотели расторгнуть без согласия жены.

Я медленно выдохнула.

— Значит, она нам нужна.

— Я поеду с вами.

— Это не обсуждается. Но условия будут мои.

Он поднял взгляд.

— Говори.

И снова это было не «приказывай». Не «я разрешаю». Просто готовность слушать.

Я положила перед ним составленный лист.

— Маршрут фиксируется до выезда. Асден и Мерик едут как внешняя охрана, если Мерик сможет сидеть в седле. Если нет — выбирает Тавия. Варн вносит цель поездки в журнал резиденции: консультация со старой жрицей Варастой по делу о возможной подделке кровной подписи. Дамир получает копию спорного документа и остается ответственным за архивные копии. Миледа, Ирвент и Ортан не получают сведений о точном времени выезда до последнего часа.

Райгар прочел.

— Ирвент все равно узнает.

— Пусть. Но позднее.

— Нарен едет?

Я встретила его взгляд.

— Да.

Он хотел возразить.

Я увидела это до того, как он открыл рот.

Но он остановился.

Хорошо.

— Почему? — спросил он уже спокойно.

— Потому что оставлять его здесь без меня опаснее. Потому что пламя резиденции тянет его. Потому что после сегодняшнего обряда я не доверяю ни одному закрытому залу в этом доме. И потому что Вараста может знать не только про подпись, но и про ребенка.

— Про Нарена?

— Если в день развода был поздний отклик, если приложение четыре-б действительно существовало, старая жрица могла видеть или слышать о нем.

Райгар долго смотрел на документ.

— Я согласен.

Тавия хмыкнула.

— Даже спорить не будешь?

— Хочу. Но не буду.

— Прогресс.

Он почти не отреагировал. Слишком сильно был сосредоточен на листе.

— Мира, — сказал он тихо. — Если это правда, если тебя заставили подписать отказ через кровную тень...

— Не заканчивайте фразу так, будто только сейчас стало страшно.

— Я не это хотел сказать.

— А что?

Он посмотрел на меня прямо.

— Тогда они готовились к ребенку еще до того, как ты сама поняла, что беременна.

Я молчала.

Да.

Именно эта мысль держала меня за горло с тех пор, как я увидела подпись.

Не просто убрать меня. Не просто отдать браслет Миледе. Не просто освободить Райгара для другого союза.

Они оставили бумагу на случай, если ребенок все же появится.

Значит, кто-то ждал не моей бесплодности.

Кто-то ждал моего сына.

— Поэтому мы едем, — сказала я.

— Утром.

— До рассвета.

Райгар хотел ответить, но сдержался.

— До рассвета, — согласился он.

Он ушел почти сразу. Не потому, что разговор закончился. Потому что нужно было готовить выезд, пока двор еще не понял, куда повернется следующий ход.

Когда дверь закрылась, Тавия посмотрела на меня.

— Он меняется.

— Не начинай.

— Я не говорю, что ты должна растаять и броситься ему на шею. Я говорю как человек, у которого глаза на месте: он меняется.

— Люди часто меняются, когда им нечего терять.

— Нет. Когда нечего терять, люди чаще становятся хуже. Он пока пытается стать лучше. Не освобождает от вины, но помогает в дороге.

Я не ответила.

Потому что боялась не ее слов.

Боялась того, что сама это заметила.

До рассвета оставалось меньше трех часов.

Я не спала.

Сидела у кровати Нарена, проверяла сумку с документами, инструменты, воду, хлеб, сушеное мясо, запасные перчатки, теплую рубашку для сына. Потом снова садилась, смотрела на него и думала, что в другой жизни дети в пять лет должны бояться темноты, а не жрецов, кровных проверок и слов «наследное право».

Перед самым выходом Нарен проснулся сам.

— Мы едем? — спросил он.

— Да.

— Куда?

— В старый храм. Там есть женщина, которая может знать правду о бумаге.

Он сел и потер глаза.

— О той, где написано, что ты от меня отказалась?

Я застыла.

— Ты видел?

— Немного. Пока ты думала, что я сплю.

Я села рядом.

— Нарен...

— Ты бы не отказалась.

— Никогда.

Он кивнул.

— Я знаю.

Два слова.

И столько доверия, что мне стало больно.

— Тогда зачем они написали?

— Чтобы другие поверили, будто я могла.