— Они глупые.

— Нет. Они опасные.

— А глупые опасными не бывают?

Я невольно улыбнулась.

— Бывают. Очень часто.

Он протянул руку, и я помогла ему надеть теплую куртку. Потом повязала шарф, застегнула все пуговицы, проверила нож в маленьких ножнах. Тавия сказала, что нож ребенку в дорогу — плохая примета, но оставила. После вчерашней петли для захвата ребенка она тоже перестала спорить с очевидным.

Мы вышли через боковые ворота старой оранжереи.

В небе еще не было солнца. Только серый свет над крышами и тонкий снег в воздухе. Во дворе ждали две крытые повозки и четверо всадников. Асден был там. Мерик тоже, хотя выглядел так, будто Тавия сейчас сама привяжет его к седлу, если он качнется.

Райгар стоял у первой повозки. В темном дорожном плаще, без лишних знаков, с мечом у бедра. На вид держался крепко. Но я заметила, что он опирается на левую ногу сильнее. Вчерашнее пламя и нападение ухудшили его состояние.

— Вы едете в повозке, — сказала я вместо приветствия.

— Я поеду верхом.

— Нет.

Он поднял брови.

— Доброе утро.

— Оно станет добрее, если вы не упадете с коня через час. Я не собираюсь лечить ваше упрямство посреди дороги.

Асден смотрел строго перед собой. Мерик отвернулся. Тавия не сдержала усмешки.

Райгар выдержал паузу.

— Я поеду верхом до старого моста. Потом пересяду.

— Сейчас.

— Мира.

— Райгар.

Нарен стоял рядом и смотрел на нас обоих.

— Если вы упадете, все будут останавливаться, — сказал он серьезно. — А мама сказала, что нам надо ехать быстро.

Райгар перевел взгляд на сына.

И сдался.

— Разумный довод.

— Это мама сказала.

— Значит, у тебя хорошая мать.

Нарен нахмурился, будто не знал, что делать с похвалой от него.

— Я знаю.

Райгар сел в первую повозку. Я — напротив, потому что нужно было следить за его состоянием. Нарен между мной и Тавией. Асден и Мерик поехали снаружи, еще двое — впереди и позади.

До старого храма дорога сначала шла вдоль стены резиденции, потом уходила в низкий лес. Здесь не было широкого тракта, только старая каменная полоса, местами скрытая снегом. Когда-то по ней ездили к рудникам и храму пламени. Теперь дорога выглядела заброшенной, но не мертвой: кое-где на камнях виднелись свежие следы саней.

— Вараста живет одна? — спросила я.

Райгар сидел напротив, укрывшись плащом. Нарен дремал у моего плеча, но я знала, что он слушает.

— С ней двое послушников. Старые. Верные ей, а не храму. После закрытия ей разрешили остаться как смотрительнице, потому что никто не хотел забирать на себя заботу о месте, которое считали нечистым.

— Почему нечистым?

— Там родовое пламя однажды отказалось принять решение Совета.

— Пламя бывает разумнее людей.

Он посмотрел на меня.

— Все чаще в этом убеждаюсь.

Повозка качнулась на камне. Райгар чуть поморщился.

— Боль? — спросила я.

— Терпимо.

— Я просила не отвечать этим словом.

— Шесть.

— Где?

— Грудь, левая сторона. Горло меньше.

Я достала из сумки настой, который сама приготовила ночью.

— Пейте.

Он взял флягу.

— Что это?

— Не белый сарн, если вы об этом.

— Я не это хотел спросить.

— Но подумали.

Он не стал отрицать.

— Да.

Я кивнула.

— Хорошо. Значит, вы начали понимать.

Он отпил и вернул флягу.

Некоторое время мы ехали молча.

Снаружи скрипел снег. Колеса ровно стучали по старому камню. Нарен заснул окончательно, прижавшись ко мне. Тавия, убедившись, что он не слышит, пересела ближе к передней стенке и сделала вид, что проверяет арбалет. На самом деле дала нам пространство для разговора, который давно висел между мной и Райгаром.

Он начал сам.

— Я не спал после слушания.

— Удивительно. День был такой спокойный.

— Я думал о Миледе.

Я посмотрела в окно.

— Как трогательно.

— Не так.

— Тогда как?

Он помолчал.

— Ты сказала, что ее привел я. Это правда. Совет предлагал союз с Сайрисами еще до решения о разводе. Миледа была удобной кандидатурой: сильная ветвь, хорошая кровь, поддержка части жрецов. Мне говорили, что брак с тобой разрушает пламя. Что ты не просто бесплодна, а тянешь род вниз. Что связь умерла. Что если я затяну, северные легионы начнут терять силу вместе со мной.

— И ты испугался.

— Да.

Раньше он сказал бы это иначе. Наверное: я принял стратегическое решение. Я действовал в интересах рода. Я был обязан.

Сейчас он сказал: испугался.

Это не отменяло боли.

Но снимало ложь с причины.

— Я боялся не за себя, — продолжил Райгар. — За род, за границу, за людей, которые зависят от моего пламени. Но страх все равно был страхом. И я выбрал то, что казалось удобным выходом. Поверить бумагам. Поверить Совету. Поверить, что если все уже доказано, мне не придется смотреть тебе в глаза и сомневаться.

— А Миледа?

Он сжал пальцы на фляге.

— Миледа была рядом. Слишком вовремя. Она говорила правильные слова: о долге, о роде, о том, что личное должно уступить. Она не давила. Просто каждый раз оказывалась там, где мне нужна была уверенность, что я поступаю не жестоко, а разумно.

Я усмехнулась без радости.

— Она умеет.

— Да.

— Ты любил ее?

Вопрос вышел раньше, чем я решила, стоит ли его задавать.

Райгар посмотрел на меня.

Тавия у передней стенки стала совсем неподвижной. Даже арбалет больше не проверяла.

— Нет, — сказал он.

Просто.

Без попытки смягчить.

— Но привел ее в зал.

— Да.

— Отдал ей браслет.

— Да.

— Позволил ей стоять рядом, когда меня называли бесплодной.

— Да.

Каждое «да» было коротким ударом.

Не по мне. По нему.

— Ты понимаешь, что не любовь делает это не легче? — спросила я. — Если бы ты любил ее, это хотя бы объясняло бы часть жестокости. А так получается, что меня унизили не ради чувства. Ради удобства. Ради порядка. Ради того, чтобы твоему страху стало спокойнее.

Он побледнел.

— Я понимаю.

— Нет. Слушай до конца. Ты не просто поверил в ложь. Ты выбрал ложь, которая позволяла не бороться за меня. Вот что больнее всего.

Повозка ехала дальше.

Нарен спал.

Снег падал за окном.

Райгар молчал так долго, что я подумала: все, сейчас закроется, уйдет в свою каменную выдержку, станет снова лордом Керданом.

Но он сказал:

— Ты права.

Я закрыла глаза.

Эти два слова уже не приносили победы.

Только усталость.

— Мой страх не отменяет твоей боли, — продолжил он. — И не отменяет моей вины. Я могу говорить, что меня обманули, но правда в том, что я сам хотел верить. Потому что так было проще сохранить лицо, род и власть. Я выбрал удобную ложь. И потерял тебя. И сына.

Слово «сын» прозвучало тихо.

Я посмотрела на Нарена. Он спал, не слышал.

Хорошо.

— Не говори о нем так, будто уже имеешь право на это слово.

Райгар кивнул.

— Хорошо.

— Я не запрещаю тебе думать. Не могу. Но для Нарена ты пока человек, который появился после боли.

— Я знаю.

— Ему нельзя давить на жалость. Нельзя давать подарки, чтобы купить доверие. Нельзя говорить, что кровь все решает.

— Я не буду.

— И нельзя ждать, что я помогу тебе стать для него отцом.

Он посмотрел на меня.

— Я не прошу.

— Пока.

— Не буду просить. Если однажды он захочет сам, я буду рядом. Если не захочет, я все равно буду защищать.

От этих слов стало трудно.

Не потому, что я поверила полностью.

Потому что хотела бы, чтобы они прозвучали пять лет назад. Или хотя бы четыре. Или три. До того, как Нарен научился спрашивать, почему у него нет отца.

— Хорошо, — сказала я.

Это было все, что я могла дать.

Не прощение.

Не доверие.

Только признание: он услышал условия.

К старому храму мы подъехали к полудню.