Плохой ожог.

Не смертельный, если начать сразу. Но если подождать еще день, чернота дойдет до сердца, и тогда останется только держать человека за руку, пока он уходит.

— Кто вас отправил ко мне?

— Капитан, — ответил второй пограничник. — Сказал, что госпожа Мира вытаскивала людей и не из такого.

— Капитан умный. А вы нет, раз везли его полдня без охлаждающих повязок.

Оба виновато опустили глаза.

Я вымыла руки настоем горькой коры, проверила ножи, щипцы, чистые полотна. Потом открыла шкафчик с флаконами. Отвар серебряника, настой спящей мяты, порошок холодного камня.

Олдан следил за мной мутным взглядом.

— Я умру?

— Пока нет. Но если будешь дергаться, я передумаю.

Он попытался улыбнуться. Не вышло.

Я развела порошок в воде, дала ему выпить половину. Вторую половину смешала с мазью и нанесла вокруг черных прожилок.

Ожог отозвался сразу. Темные линии сжались, будто их пытались втянуть глубже. Олдан выгнулся, товарищи схватили его за плечи.

— Держите крепче, — сказала я. — И не давите на грудь.

Из кухни показался Нарен.

Он стоял босой, в темной рубашке, волосы растрепаны после сна, глаза серьезные. Слишком серьезные для пяти лет. В руках держал деревянную кружку, из которой еще шел пар.

— Мама?

Я резко подняла взгляд.

— Нарен, я просила не входить, когда у меня больной на столе.

Обычно он спорил. Сегодня не стал.

Он смотрел на Олдана так, будто видел не грудь с ожогом, а что-то глубже.

— У него внутри огонь мерзнет, — тихо сказал сын.

В комнате стало очень тихо.

Пограничники переглянулись. Один даже ослабил хватку, и Олдан дернулся.

Я поставила флакон на стол с таким стуком, что оба мужчины снова прижали раненого.

— Нарен, выйди.

Он вздрогнул.

Я увидела это и сразу пожалела о тоне. Не о словах. О тоне. Нельзя было пугать ребенка за то, в чем он не виноват.

Но и позволять ему говорить такое при чужих было нельзя.

Он слишком рано начал слышать пламя.

Сначала я убеждала себя, что это детские выдумки. Потом он стал предсказывать, когда печь погаснет, хотя угли еще выглядели красными. Потом сказал Тавии, что у соседской девочки «жар не злой, а усталый», и к вечеру у нее действительно прорезались зубы без болезни. А месяц назад, когда на пристани вспыхнула смола, Нарен заплакал еще до того, как первые люди увидели дым.

В нем говорила кровь Керданов.

Чем старше он становился, тем громче.

— Я только хотел помочь, — сказал он.

Мне пришлось сделать голос мягче.

— Знаю. И поможешь. Принеси Тавии чистые бинты из верхнего ящика. Те, что перевязаны синей ниткой. Только быстро.

Он кивнул и исчез в коридоре.

Пограничник слева осторожно спросил:

— Мальчик тоже учится лекарскому делу?

Я посмотрела на него так, чтобы он понял: вопрос лишний.

— Мальчик учится не мешать взрослым, когда они спасают вашего товарища.

Мужчина сразу отвел глаза.

Хорошо.

С северными людьми легче, чем с дворцовыми. Они быстрее понимали границы, потому что сами жили рядом с опасностью.

Нарен вернулся с бинтами вместе с Тавией. Она вошла, оценила комнату одним взглядом и задержалась на мне.

— Сама справишься?

В ее вопросе было не сомнение, а проверка.

Я кивнула.

— Да. Дай мне стальной зажим и держи серебряник. Придется вытягивать остаток через ладонь.

Тавия не стала возражать. Только сдвинула Нарена к двери.

— На кухню. И чтобы я не видела твоего носа в приемной, пока мать не позовет.

— Но...

— Нарен.

Он насупился, но ушел. Не потому, что испугался. Потому что Тавию на севере слушались даже взрослые мужчины, если хотели прожить дольше.

Я положила правую ладонь над ожогом Олдана.

Не касаясь.

Это было главное. Боевой огонь нельзя трогать сразу. Сначала его надо заставить проявиться, понять направление, найти место, где он держится за плоть.

Черные линии под кожей дрогнули.

Олдан застонал.

Я вдохнула через нос, медленно, как учила Тавия в первые месяцы после родов. Тогда я почти не могла пользоваться даром. Стоило потянуться к чужой боли, и в животе вспыхивал страх: вдруг я снова заберу силу не от себя, а от ребенка. Но Нарен родился живым, сильным, громким. А я научилась отличать свое пламя от его.

Теперь мой дар шел из центра груди. Ровно. Осторожно. Без рывков.

Жар из раны поднялся к моей ладони. Кожу кольнуло. Потом прожгло сильнее.

Я не отняла руку.

— Сейчас будет хуже, — предупредила я Олдана.

Он попытался ответить, но только сжал зубы.

— Держите его.

Тьма под кожей потянулась вверх тонкой нитью. На вид это было похоже на дым, но дыма не было. Это была сгоревшая магия. Ее нельзя было вылечить, только вытащить и запереть в металле или камне.

Тавия подала мне пустой стальной зажим.

Я вложила в него вытянутый сгусток.

Металл сразу почернел.

Олдан вскрикнул, резко, хрипло. Один пограничник выругался, второй побледнел, но оба удержали его.

Еще немного.

Я потянула снова.

Ладонь обожгло до слез. Перед глазами на миг расплылось. Я стиснула зубы и заставила себя смотреть на рану, а не на собственную боль.

Нельзя было отвлекаться.

Не сейчас.

Черные прожилки стали тоньше. Краснота вокруг них проступила живее. Хороший знак. Тело начало бороться само.

— Достаточно, — сказала Тавия.

— Еще один слой.

— Мира.

— Еще один.

Она знала, что спорить бесполезно, если я уже решила. Поэтому только подала второй зажим.

Я вытянула остаток. Меньше, чем первый. Но глубже. Он шел медленно, будто цеплялся за кость. Когда металл почернел, я наконец отняла руку.

Комната качнулась.

Тавия оказалась рядом прежде, чем я пошатнулась.

— Сядь.

— Сначала повязка.

— Сядь, сказала.

Я села на край табурета. Не потому, что поддалась. Просто ноги на несколько секунд перестали держать.

Тавия закончила за меня. Обработала рану, наложила мазь, туго перевязала грудь Олдана. Потом ткнула пальцем в одного пограничника.

— Унесете его в палату. До вечера не поить ничем, кроме воды с серебряником. Если начнет бредить, зовите. Если сорвет повязку, привяжу уже вас.

Пограничники закивали.

Когда Олдана унесли, приемная сразу показалась слишком тихой.

Я посмотрела на свою ладонь. Кожа покраснела, на середине выступило темное пятно. Неприятно, но терпимо. К вечеру пройдет, если не брать новых огненных ран.

Значит, сегодня новых огненных ран брать нельзя.

Разумеется, именно в такие дни они и приходили.

Тавия закрыла за пограничниками дверь и вернулась ко мне.

— Ты опять взяла больше, чем нужно.

— Он бы потерял легкое.

— Он бы неделю кашлял кровью и выжил. Это лучше, чем твоя рука, которая потом будет трястись над следующим больным.

— Я рассчитала.

— Ты решила. Это не одно и то же.

Я подняла взгляд.

Тавия постарела за эти пять лет, хотя вряд ли признала бы это вслух. У глаз легли новые складки, в волосах стало больше седины, но спина оставалась прямой, а руки точными. Она не была мне матерью. Не пыталась ею стать. Но в тот год, когда я училась ходить заново в чужом мире, она была единственным человеком, который не дал мне утонуть в страхе.

— Я слышала, что сказал Нарен, — произнесла она тише.

Я встала и начала убирать инструменты.

— Он ребенок. Дети говорят странные вещи.

— Не со мной.

Я промолчала.

Тавия подошла к умывальнику, налила воду в таз и опустила туда почерневшие зажимы. Вода зашипела.

— Мира, он уже не просто чувствует жар в печи. Он видит чужое пламя. Сегодня это услышали двое пограничников. Завтра на заставе будут повторять, что твой сын сказал про огонь в груди раненого.

— Я поговорю с ними.

— С людьми можно говорить сколько угодно. Слухи все равно идут быстрее.

Я резче, чем нужно, бросила полотенце в корзину.