Лекарская комната оказалась чистой и пустой. Каменный стол, два кресла, жаровня, шкафы с инструментами, узкая кушетка у стены. На окнах плотные шторы. Хорошо. Свет можно контролировать.

— Тавия, проверь шкафы, — сказала я. — Все чужие настои убрать. Нужна чистая вода, спирт, лен, серебряные зажимы, стальной сосуд, соль северного камня.

Райгар сел на край кушетки.

— У нас есть придворные лекари.

— Сегодня они будут стоять за дверью и радоваться, что я не велела им уехать.

Тавия открыла шкаф и поморщилась.

— Здесь половину полок нужно сжечь.

— Потом. Сейчас только то, что точно не навредит.

Нарен стоял у двери.

Я опустилась перед ним.

— Ты пойдешь с Тавией в гостевой дом.

— Нет.

Он сказал это тихо, но твердо.

— Нарен.

— Я не буду мешать. Но я не хочу, чтобы ты оставалась с ним одна.

Райгар услышал.

Я не повернулась к нему. Этот разговор был не для него.

— Я буду не одна. Со мной Тавия.

— Тогда я буду за дверью.

— Нет.

— Почему?

Потому что связь крови может сработать. Потому что твой дар может потянуться к его пламени. Потому что я не знаю, что будет, если родовое пламя Керданов почувствует тебя рядом во время лечения.

Но сказать это вслух при Райгаре я не могла.

— Потому что я твоя мать и сейчас решаю так, — сказала я.

Нарен обиделся. Не сильно. Но я увидела, как он закрылся.

Это было честнее, чем длинные объяснения, но от этого не легче.

Тавия подошла.

— Я отведу его. Потом вернусь. До моего возвращения не начинай.

— Не начну.

Нарен позволил ей взять себя за руку, но у двери обернулся.

— Если пламя начнет кусаться, не держи его руками.

Райгар смотрел на сына так, будто каждое его слово собирал отдельно и боялся потерять.

Я ответила Нарену:

— Не буду.

Когда дверь закрылась, я некоторое время молчала. Не потому, что нечего было сказать. Просто нужно было вернуть себе рабочее состояние. Мать во мне хотела бежать за сыном. Целительница должна была остаться.

Райгар заговорил первым:

— Он всегда так чувствует?

— Мы не обсуждаем Нарена.

— Я спрашиваю не как...

— Вы спрашиваете как человек, которому хочется знать больше. Я понимаю. Ответ все равно нет.

Он опустил взгляд.

— Хорошо.

Снова это слово.

Снова не спорит.

Снова поздно.

Я достала из сумки чистую тетрадь, чернила и перо. Разложила на столе.

— Перед сеансом я фиксирую состояние пациента и свидетелей. Вы подписываете, что добровольно допускаете меня к осмотру, понимаете риск, не будете обвинять меня в ухудшении, если оно вызвано прежним неправильным лечением, и не позволите никому вмешиваться в процесс.

— Подготовилась.

— Пять лет работаю с людьми, которые иногда забывают, что сами пришли ко мне с раной.

— Я не забуду.

— Люди часто уверены в себе до боли.

Он принял это без возражений.

Когда Тавия вернулась, я уже записала все видимые признаки: черные линии у груди и горла, дрожь правой руки, кровь после кашля, отсутствие полного оборота три месяца, запечатанный верхний слой повреждения.

Тавия прочитала и добавила своим почерком: «Пациент скрывал тяжесть состояния, что повышает риск».

Райгар посмотрел на нее.

— Это обязательно?

— Для моего удовольствия — да. Для дела — тоже.

Он подписал.

Я подвинула к нему чистую ткань.

— Снимайте камзол и рубаху. Лечь на кушетку. Руки вдоль тела, пока я не скажу иначе.

Он выполнил.

В этот раз я смотрела только как целительница.

Почти.

Тело помнило его. Это было неприятно признавать, но ложь себе мешает работать. Я помнила ширину плеч, линию ключиц, старый шрам под ребром, который появился еще до нашей свадьбы. Помнила тепло кожи. Помнила, как когда-то боялась сделать ему больно даже словом.

Теперь передо мной лежал мужчина, который сделал больно мне.

И больной, которого я могла спасти.

Обе правды существовали одновременно. Ни одна не отменяла другую.

Черные линии на его груди за ночь стали глубже. Одна тонкая ветвь подошла почти к основанию горла. Если она дойдет выше, начнутся приступы удушья.

— Я буду работать только с верхним узлом, — сказала я. — Не лечить. Открыть запечатанный слой, понять структуру повреждения и снять давление с горла. Это не восстановит пламя полностью.

— Но даст время?

— Если все пройдет правильно.

— А если нет?

— Тогда станет хуже. Вам, возможно, мне тоже.

Тавия поставила рядом стальной сосуд с солью северного камня.

— Если начнет тянуть слишком глубоко, я разрываю контакт.

Райгар перевел взгляд на нее.

— Даже если это навредит мне?

— Особенно если это начнет вредить ей.

— Тавия, — сказала я.

— Нет. Пусть понимает правила. Умирать за него ты не нанималась.

Райгар посмотрел на меня.

Я ждала гордого возражения.

Он сказал:

— Согласен.

Тавия хмыкнула.

— Вот теперь можно лечить. Пациент временами разумен.

Я села на низкий стул рядом с кушеткой и подняла руки над его грудью.

— Не двигайтесь. Дышите по моему счету. Если почувствуете жар в горле, говорите сразу. Если услышите голос пламени, не отвечайте.

Его взгляд стал внимательнее.

— Почему?

— Потому что я не знаю, кто еще может слушать.

Это было не все объяснение, но достаточно.

Он кивнул.

Я закрыла глаза.

Сначала нужно было отделить свое состояние от его. Мое дыхание. Мои руки. Мой дар. Не связь. Не прошлое. Не брачная клятва, которую они пытались разорвать решением Совета.

Только работа.

Я коснулась его груди двумя пальцами.

Райгар резко вдохнул.

Черная линия под моей рукой дернулась, будто живая. Внутри нее была не обычная болезнь. Там стояло чужое вмешательство. Слои. Один над другим. Запечатанный ожог, остаток ритуального разрыва, следи лекарских настоев и где-то глубже — настоящая рана родового пламени.

— Дышите, — сказала я.

Он подчинился.

Раз.

Вдох.

Два.

Выдох.

На третьем счете я пустила дар тонкой нитью, не вглубь, а по поверхности повреждения. Нужно было найти край печати.

Кожа под пальцами стала горячей.

Черные линии выступили резче.

Тавия записывала.

— Верхний слой поднялся, — сказала она.

— Вижу.

Я нажала чуть сильнее.

Райгар зажмурился, но не дернулся.

— Боль?

— Терпимо.

— Мне не нужна гордость. Оценка от одного до десяти.

— Семь.

— Уже лучше. Когда будет девять, говорите.

Он коротко кивнул.

Печать поддалась не сразу. Ее ставили люди, которые знали форму драконьего пламени, но не понимали, как оно дышит. Они затянули болезнь плотной крышкой, будто хотели удержать дым в закрытой комнате. Теперь эта крышка давила на все, что оставалось живым.

Я нашла край.

— Тавия, зажим.

Она вложила мне в свободную руку серебряный инструмент.

— Сейчас будет резкий жар, — предупредила я.

Райгар открыл глаза.

— Делай.

Я вскрыла печать.

Жар ударил вверх.

Не огонь. Боль. Чужая, черная, долго запертая. Она бросилась к моей руке, как вода через пролом. Я успела направить часть в зажим, часть — в соль, но третья волна прошла через кожу.

Перед глазами вспыхнуло.

Не комната.

Не Райгар.

Чаша в тонких женских пальцах.

Горький запах.

Мой собственный голос, слабый, почти сонный:

— Я не хочу больше пить это.

Чужой голос рядом:

— Так велела госпожа Кассана. Это укрепляет связь.

Потом другой отрывок.

Ирвент Рахтар у стола. На столе печати. Рядом жрец в серой мантии. Лист с моим именем.

— Беременность нужно исключить из заключения, — сказал Ирвент.

Жрец отвел глаза.

— Но если пламя подтвердит...

— Пламя подтвердит то, что мы позволим ему подтвердить.

Картинка оборвалась.