— Коул. — В её приглушенном голосе мое имя звучит скорее как мольба, нежели как упрек.

Я улыбаюсь ей в макушку.

— Тсс. Смотри внимательно, малышка.

— К тебе это тоже относится.

— Я и смотрю.

Только не в телевизор. Удовлетворившись тем, что её дыхание стало прерывистым, а голова раз за разом откидывается мне на грудь, я решаю попытать удачу и беззастенчиво запускаю руку ей в леггинсы, проводя средним пальцем по влажной, горячей плоти. Я дразню её, мои движения неторопливы, я держу один темп и не трогаю клитор.

Она жалобно вздыхает, и когда раздвигает ноги в попытке получить больше, я наконец проскальзываю пальцами внутрь. В ответ она начинает крутить бедрами, стараясь принять мои пальцы глубже, но вместо этого я накрываю ими её клитор.

— Смотри сериал, малышка, — шепчу я. — И я дам тебе то, чего ты хочешь.

Без лишних слов она кивает, и её тело немного расслабляется. Когда на экране появляются титры очередной серии, я начинаю ласкать её небольшими размеренными круговыми движениями. Отключившись от звуков телевизора, я полностью концентрируюсь на прерывистых вздохах и тихих стонах Майи. Почувствовав, что она уже на грани, я слегка сжимаю набухший узелок. В ответ она взрывается: оргазм накрывает её подобно горячей волне, её бедра извиваются под моей рукой, пока она переживает эти дикие приливы удовольствия.

Покончив с притворным просмотром телевизора, я подхватываю её на руки и несу в свою спальню. Она лежит на кровати расслабленная, разомлевшая и пьяная от разрядки; её взгляд подернут дымкой, пока она наблюдает, как я скидываю с себя одежду и тянусь за презервативом.

Проводя пальцем по её гладкой коже, я задаюсь вопросом, за какие заслуги мне так повезло.

— Ты чертово искусство, Майя.

Я вхожу в неё долгим, неторопливым толчком, погружаясь до самого основания. Качнув бедрами назад, я выскальзываю так, что внутри остается лишь кончик. Затем медленно подаюсь обратно. Каждое движение зажигает меня изнутри. Но несмотря на то, как сильно я её жажду, я сохраняю размеренный, мягкий темп. Во мне бушует опасное чувство вины, пока я всем телом напоминаю ей, как чертовски хорошо нам вместе. Как идеально мы подходим друг другу. Я борюсь с этим чувством, подавляя его.

Майя обвивает ногами мою талию, слегка впиваясь пятками в мою поясницу, что позволяет мне продвигаться глубже и задевать ту самую сладкую точку, от которой она всегда ахает.

Она шепчет мое имя как молитву, и я стону. Звук моего имени на её губах почти заставляет меня кончить. Она выдыхает его так, словно это единственное, что удерживает её на плаву.

Я прижимаюсь открытым ртом к её шее и прихватываю чувствительную кожу зубами. И когда я очерчиваю это место языком, чтобы унять жжение, она судорожно втягивает воздух, но инстинктивно запрокидывает голову, подставляя шею еще больше.

Её хриплая мольба о большем подстегивает меня: мои бедра двигаются с еще большей силой, позволяя толкаться жестче и глубже. Я прижимаю большой палец к её и без того чувствительному клитору, наращивая темп и наслаждаясь звуками наших общих стонов. Вокруг не остается ничего, кроме тяжелого дыхания, соприкосновения влажной кожи и шепота со словами восхищения, пока пожар внизу моего живота разгорается на полную.

Нуждаясь в том, чтобы Майя кончила еще раз до того, как сорвусь я сам, я прикусываю её сосок зубами. Когда она взрывается, крепко сжимая мой член, как я и знал, я припадаю губами к её груди и позволяю себе финишировать. Покалывание в позвоночнике перерастает во вспышку, высвобождая неограниченный стон удовлетворения.

Грудь все еще тяжело вздымается, дыхание никак не выровняется, но я перекатываюсь на бок, увлекая Майю за собой.

С тяжелыми веками она устраивается подбородком на моей груди и издает согласный звук.

— Я люблю тебя.

Слова слетают с моих губ и повисают в воздухе до того, как я успеваю осознать сказанное. Я планировал признаться ей совсем не так. Надеялся, что к признанию будут прилагаться розы, и уж точно не собирался делать это голышом. Но теперь, когда всё озвучено, я ощущаю невероятную легкость. Это правда. Самая чистая правда из всего, что я когда-либо знал. Майя — мой островок стабильности в этом сумасшедшем мире, яркая звезда, на которую мое тело реагирует как на истинный ориентир. Я люблю её.

Её губы приоткрываются, и она удивленно втягивает воздух:

— Коул, я… — Она умолкает, переводя взгляд на мою грудь, а не на лицо.

Я знаю, что она тоже меня любит. Это чувствуется по тому, как она произносит мое имя и улыбается моим прикосновениям. Но осознавать, что она чувствует себя недостаточно уверенно или комфортно, чтобы ответить взаимностью? Да. Это немного ранит.

Я натягиваю понимающую улыбку, несмотря на легкую пустоту, образовавшуюся в желудке.

— Тебе не обязательно говорить это прямо сейчас, Майя. Все нормально.

Она снова смотрит на меня из-под густых ресниц, и её глаза кажутся бездонными омутами.

— Мне просто нужно еще немного времени. Прости.

— Тебе не за что просить прощения.

Если кому-то из нас и нужно извиняться, то только мне.

Глава 29

Майя

От еды в стеклянной витрине, тянущейся вдоль одной из стен помещения, у меня текут слюнки в ту же секунду, как я переступаю порог деликатесной. Она забита всем подряд, от пастрами до ростбифа. Между моей квартирой и этим местом полно еврейских закусочных, но в «Goldblatts» готовят лучший сэндвич с солониной на свете, так что дорога сюда более чем оправдана. В качестве бонуса я была уверена, что непрекращающийся дзынь кассового аппарата и жужжание ножа для нарезки мяса помогут мне отвлечься от того, как Коул вел себя последние несколько дней. Не помогли. Этот шум стал лишь фоном, пока я по кругу прокручивала в голове каждую нашу встречу за последнюю неделю.

— Мне взять сэндвич с солониной, соусом «Русский» на ржаном хлебе, — с поджатыми губами спрашивает Кеннеди, — или копченую индейку со швейцарским сыром и острой медовой горчицей на домашнем хлебе?

— И то и другое звучит заманчиво, — размышляет Софи. — Я, пожалуй, возьму сэндвич с тунцом на безглютеновом хлебе.

— У тебя же нет непереносимости глютена.

— Спасибо, Капитан Очевидность, — усмехается Софи. — Нет, но я уже брала здесь безглютеновый хлеб, потому что у Кэмерона целиакия, и, честно говоря, он нравится мне больше их обычной булочки-бриошь.

— У Кэмерона целиакия? — У Кеннеди глаза едва не вылезают из орбит. — Но тогда он не мог съесть мой пирог! — лепечет она, всплескивая руками.

— Съесть твой пирог? Это какой-то эвфемизм? — Софи морщит нос. — О боже. Вы что, спите с моим братом?

— Нет, но меня пугает, с каким восторгом ты восприняла эту идею, — отрезает Кеннеди, и её щеки заливает густой румянец. Она поворачивается ко мне, явно отчаянно нуждаясь в смене темы: — А ты что будешь, Майя?

Я отрываю взгляд от стоящих неподалеку банок с солеными огурцами.

— Ой, я еще не решила.

— Да что с тобой происходит? — спрашивает она, толкая меня локтем в бок. — Ты всё утро витаешь в облаках.

— Ничего, я в…

— Вот только попробуй… — Она сверлит меня тяжелым взглядом. — Если ты скажешь, что ты в порядке, я прямо здесь во все горло запою «Сиськи и задница» из мюзикла «Кордебалет».

Я содрогаюсь от одной мысли о том, какой испанский стыд мне придется пережить.

Она постукивает носком туфли по потертому линолеуму, по-прежнему не сводя с меня глаз.

— Ну?

— Коул сказал, что любит меня, — выпаливаю я дрожащим голосом. — А я буквально просто промямлила букву «Я» и уставилась на него глупыми оленьими глазами, как Бэмби.

— Ладно, — протягивает Кеннеди, растягивая каждый слог. — По крайней мере, ты не сказала ему «спасибо». Вот это было бы куда хуже.

Я фыркаю, хотя в животе от нервов всё переворачивается.