— Тоже верно. Но теперь он ведет себя как-то отстраненно и чем-то озабочен. Божится, что всё в порядке и у нас всё хорошо, но я не могу избавиться от мысли, что это не так.

Софи снимает пачку чипсов с ближайшей стойки, пока мы все вместе продвигаемся по очереди на пару шагов вперед.

— Это, скорее всего, из-за обмена, а не из-за тебя. Я бы на твоем месте не особо переживала.

При этих словах мое сердце замирает.

— Обмена?

Софи переводит взгляд с Кеннеди на меня, и её глаза округляются.

— Погоди, он что, тебе не сказал?

— Не сказал что? — спрашиваю я как раз в тот момент, когда кассир выкрикивает: «Следующий!»

В её глазах вспыхивает сочувствие, и она прикусывает нижнюю губу.

— Его меняют в «Дьяволы Сан-Диего».

Кассир кричит снова, на этот раз громче, но я не двигаюсь. Я не смогла бы, даже если бы захотела. Мысли крутятся в голове, как взбесившаяся цирковая обезьяна, а к лицу приливает жар, пока я пытаюсь сдержать слезы. Радость за Коула — ведь «Дьяволы» команда его мечты, команда его родного города — борется с обидой от осознания того, что он не посчитал меня достаточно важной, чтобы доверить эту информацию. Потому что этот переезд, несомненно, отразится на наших отношениях.

Ладонь хлопает меня по щеке. Не то чтобы пощечина, но и мягким похлопыванием это точно не назвать. Однако это срабатывает, выводя меня из ступора. Кеннеди машет людям позади нас, чтобы они проходили к кассиру, заявляя, что нам нужна минутка.

— Почему он мне ничего не сказал? — шепчу я, потирая грудь посередине, словно это поможет унять внезапно возникшую там сдавленность. — Разве это не то, о чем рассказывают человеку, которого якобы любят?

Тревога на лице Софи сменяется искренним состраданием.

— Мне так жаль. Я думала, ты знаешь. Сделка еще не завершена, но учитывая, сколько вокруг ходит слухов, я была уверена, что он уже поговорил с тобой.

Тяжесть в груди усиливается, дышать становится трудно. Мне может нравиться хоккей, но он нравится мне из-за Коула. Я не ярая фанатка, которая отслеживает обмены и стратегии. Я не спорю о том, как какой-нибудь левофланговый защитник смотрится на фоне перспективного игрока из второго состава или типа того. Я просто смотрю матчи Коула, болею за него и на этом всё. И он это знает. Он знает, что я слишком далека от спорта, чтобы услышать эти слухи. Боже, какая же я гребаная идиотка.

Софи переминается с ноги на ногу.

— Я сама узнала только потому, что случайно подслушала, как Логан и твой брат обсуждали это, когда я заскочила к Кэму вернуть пылесос, который одалживала. Мне правда очень жаль.

Из меня вырывается горький смешок.

— Значит, мой брат тоже знал.

И тоже не посчитал нужным мне рассказать. Великолепно.

— Если Коул не сказал тебе, то наверняка потому, что он…

— Мне плевать, почему он мне не сказал, — перебиваю я её дрожащим голосом. — Суть в том, что он этого не сделал.

По мере того как я перевариваю информацию, сосущее чувство под ложечкой только растет. Равнодушие, которое обычно укрывает меня, словно старый забытый друг, выждавший в тени и готовый снова выйти на передний план, нигде не объявляется. Мой разум и тело будто твердо вознамерились заставить меня прочувствовать каждую трещину и надлом, пока мое сердце разбивается вдребезги. И это больно.

Как я снова оказалась в этой точке? Открылась и доверилась кому-то, хотя совершенно очевидно, что мне не следовало этого делать. На ум приходит старая цитата Марка Твена: «История не повторяется, но она часто рифмуется».

Кеннеди ободряюще обнимает меня за плечи.

— Давай закажем сэндвичи и устроим мозговой штурм, как заставить этого взрослого мужика плакать, идет? У меня в машине есть скалка и терка для цедры, так что начало уже неплохое.

Я толкаю тяжелые двери общественного катка «Рысей», не имея четкого плана в голове. Всё, что я знаю, — мне нужно поговорить с Коулом. Предложения Кеннеди закончились бы тем, что одна из нас загремела бы в тюрьму, а Софи винит во всем себя, так что толку от неё было мало. И хотя я отношусь к типу людей, которые не убивают гонца, она казнит себя за то, что не рассказала мне раньше. Кенн пообещала вправить ей мозги, пока я разбираюсь с этим делом.

Сегодняшняя тренировка закрыта для публики, поэтому единственные звуки, кроме моих шагов, — это свист коньков хоккеистов, носящихся по льду, и стук шайбы о борт. К счастью, охранник меня помнит — скорее всего, с того раза, когда я растянулась на льду кверху тормашками, — и пропускает без лишних вопросов.

Я поднимаюсь по трибуне, расположенной напротив льда, и сажусь на прохладную металлическую скамью в третьем ряду. Мой взгляд тут же приковывает Коул, который вместе с командой отрабатывает броски. Смотреть на него — как удар под дых, в легких сразу не хватает воздуха.

Знает ли его команда? Его тренер? Сколько матчей ему осталось отыграть за них перед отъездом?

Я закрываю глаза и заставляю себя дышать, несмотря на то, как это больно. Вдох. Выдох. Не знаю, сколько раз я это повторяю, но, когда перестает казаться, что сердце вот-вот выскочит из груди, я открываю глаза.

В то же мгновение, словно по сценарию, Коул замечает меня и идеально тормозит, а его лицо озаряется улыбкой. Он кричит что-то тренеру, после чего перемахивает через бортик и направляется ко мне. Единственное, чего мне хочется, — свернуться калачиком и разрыдаться, но я расправляю плечи и спускаюсь по ступеням, чтобы встретить его у защитного стекла.

Он широко улыбается мне, и от этой его фирменной полуулыбки у меня подкашиваются колени.

— Привет, малышка. Не знал, что ты придешь посмотреть.

Его щеки раскраснелись от нагрузки и прохлады на арене, и мне стоит огромных усилий не обхватить его лицо ладонями, чтобы согреть.

— Я не посмотреть. Нам нужно поговорить. — Я с трудом сглатываю вставший в горле ком. — Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Вот уж действительно — сорвать гребаный пластырь одним махом.

Между его бровей пролегают складки, а в глазах вспыхивает тревога, когда он оценивает мою оборонительную позу. Он моргает с видом искреннего недоумения.

— Что ты имеешь в виду?

— Именно то, что сказала. Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Он оглядывается на лед, затем снова переводит взгляд на меня; на его лице читаются опасение и растерянность.

— Эм, нет. Во всяком случае, не сейчас. А что? Что случилось?

Я киваю, чувствуя, как глубоко в костях зарождается тупая боль. Почему каждый раз, как бы сильно я ни старалась и как бы сильно ни любила, мне все равно причиняют боль?

Удивительно ровным голосом я произношу:

— То есть тебя не обменивают в «Дьяволы»?

На его лице проскакивает паника, и он тянется ко мне.

Качнув головой, я делаю шаг назад. Если он не хочет остаться без руки, прикасаться ко мне сейчас явно не в его интересах. Кеннеди ждет в машине с ножом для теста и не побоится пустить его в ход.

— Я планировал тебе сказать, — произносит он, и его лицо искажается в гримасе. Он оглядывается на лед, где несколько его товарищей по команде перестали кататься и наблюдают за нами. — Ты можешь остаться до конца тренировки? Нам нужно это обсудить, но я не думаю, что сейчас подходящее время.

Из меня вырывается нервный смешок.

— А когда именно наступит подходящее время, Коул? Очевидно, оно не наступило ни за последние несколько недель, ни за месяцы. Разговор о сезонных абонементах не показался тебе подходящим моментом? А как насчет того раза, когда ты признался мне в любви? — На последних словах мой голос дрожит, но я упрямо держу подбородок поднятым. — Или тебе просто нужно еще немного времени, чтобы придумать оправдание, почему ты молчал?

— Всё было не так, Майя. Я пытался тебе сказать…

— Мне плевать, что ты пытался. В итоге у тебя была масса возможностей, но ты этого не сделал. Даже мой гребаный брат узнал о твоем обмене раньше меня.