— У тебя краска на щеке, — тихо сказал я.

— Где?

— Здесь.

Я протянул руку и большим пальцем стер зеленое пятнышко с её скулы. Кожа была горячей и бархатистой. Я не убрал руку сразу. Задержал ладонь на её лице.

Анна замерла. Её глаза потемнели, зрачки расширились. В тишине квартиры, где не жужжали уведомления и не мигали камеры, этот момент казался оглушительно громким.

— Максим... — выдохнула она.

— Мм?

— Мы договаривались. Без поцелуев "как лекарство".

— Я помню.

— Но сейчас мне не нужно лекарство. Я здорова.

Мое сердце пропустило удар. Это было приглашение? Или проверка?

Я медленно провел пальцем по линии её нижней губы. Она приоткрыла рот, и я почувствовал её дыхание на своей коже.

— Мы всё еще в зоне турбулентности, Анна, — сказал я с трудом, хотя каждая клетка тела кричала "да, черт возьми, целуй её!". — Давай... давай сначала запечем глину. Иначе всё испортим.

Она моргнула, словно просыпаясь. Потом усмехнулась — немного разочарованно, но с пониманием.

— Ты прав. Сначала фундамент, потом декор. Ты неисправимый зануда, Ковалев.

— Я хранитель несущих конструкций, Лебедева. Пойдем к духовке.

Мы понесли наши творения на кухню, но электричество между нами никуда не делось. Оно висело в воздухе, плотное, осязаемое, обещающее, что когда глина застынет, а турбулентность уляжется, мы обязательно вернемся к этому разговору.

И к этому поцелую. Когда наши миниатюрные шедевры отправились в духовку запекаться (строго по таймеру, я настоял), желудок недвусмысленно напомнил, что духовной пищей сыт не будешь.

— Обед! — объявила Анна, вытирая руки от краски влажной салфеткой. — Сегодня моя очередь. Ты обеспечил нас стройматериалами, я обеспечиваю калориями.

— Звучит как угроза, — заметил я, вспоминая её утренние панкейки с яичной скорлупой. — У нас есть огнетушитель?

— Очень смешно, Ковалев. Я вообще-то готовлю пасту. Это мое коронное блюдо. "Паста а-ля Импровизация".

— Импровизация в кулинарии — это путь к расстройству желудка. Где рецепт? Где технологическая карта?

— В голове! — она постучала пальцем по виску, оставив там зеленое пятнышко краски. — И в сердце.

— Сердце — плохой советчик в вопросах термообработки продуктов.

— Просто сядь и не мешай. Или будь су-шефом. Режь то, что я скажу, и не задавай вопросов про граммовки.

Я сел на высокий стул, чувствуя себя инспектором технадзора на стройке, где прораб — сумасшедший художник.

Анна готовила... хаотично. Это был не процесс, это был перформанс. Она доставала продукты из холодильника без всякой логики, напевала под нос, пританцовывала с ножом в руке (нарушение техники безопасности номер один!). Она резала овощи кусками разного размера — одни были крупными, другие мелкими, третьи вообще имели форму абстрактных фигур.

— Анна, — не выдержал я, глядя на то, как она кромсает перец. — У тебя неравномерная нарезка. Мелкие куски сгорят раньше, чем крупные приготовятся. Это физика.

— Это "рустик", Максим! Деревенский стиль! Так вкуснее!

— Это не стиль, это отсутствие стандарта.

— Замолчи и режь чеснок. Мелко. Как твоя критика.

Я послушно взялся за нож. Чеснок я нарезал идеальными кубиками 2 на 2 миллиметра. Анна посмотрела на мою кучку, хмыкнула и смахнула её в сковороду одним небрежным движением.

— Соус — это душа, — вещала она, добавляя в томаты сливки, потом передумав и кинув туда же базилик, а следом — щепотку сахара.

— Ты смешиваешь несмешиваемое.

— Я ищу баланс вкусов!

Когда она поставила передо мной тарелку, я был настроен скептически. Выглядело это... буйно. Красное, зеленое, белое, пар валит столбом.

Я накрутил пасту на вилку. Попробовал.

И замер.

Это было не идеально. Соус был чуть острее, чем требовалось, овощи действительно прожарились неравномерно — где-то хрустело, где-то таяло. Но в совокупности это было... потрясающе. Живо. Вкусно. В этом блюде был характер.

— Ну как? — она смотрела на меня с надеждой, покусывая губу.

— Знаешь, — сказал я медленно, — это нарушение всех кулинарных СНиПов.

Её лицо вытянулось.

— Но, — продолжил я, отправляя в рот вторую порцию, — я готов закрыть глаза на нарушения и выдать разрешение на эксплуатацию. Это очень вкусно, Анна.

Она просияла.

— Я знала! Видишь? Хаос иногда побеждает порядок.

— Не побеждает. Дополняет. Без моих идеально нарезанных кубиков чеснока этот соус был бы неполным.

Мы ели, сидя в нашей "крепости" на полу (потому что "в крепости еда вкуснее"), и говорили. Удивительно, как много тем находится, когда нет возможности уткнуться в экран.

— Максим?

— Мм?

— Расскажи мне что-нибудь из... архива. Из детства.

— Зачем?

— Хочу понять, откуда берутся такие педанты. Тебя в детстве линейкой измеряли?

Я усмехнулся, откладывая пустую тарелку.

— Почти. В семь лет я решил построить самый большой замок из конструктора. У меня не было инструкции, я сам начертил план. Три башни, подъемный мост, система внутренней вентиляции.

— В семь лет? Вентиляция?

— Я был серьезным ребенком. Я строил его три месяца. Каждый вечер после школы. Сортировал детали по цветам и размерам. Мама хотела сфотографировать процесс, но я запретил — "объект не сдан".

— И что потом? Ты его построил?

— Построил. Он занимал полкомнаты. Идеальная симметрия. Ни одной лишней детали.

— И ты, наверное, гордился им ужасно?

— Я посмотрел на него, нашел ошибку в расчетах фундамента одной башни... и разобрал.

Анна поперхнулась чаем.

— Что?! Разобрал? Зачем?

— Чтобы построить заново. Правильно. Без ошибки.

Она смотрела на меня с ужасом и восхищением одновременно.

— Ты маньяк, Ковалев. Нормальный ребенок посадил бы туда солдатиков и устроил войну.

— Война — это разрушение. А я хотел создать совершенство. Контролируемое совершенство.

— А сейчас? — спросила она тихо. — Ты все еще разбираешь замки, если находишь ошибку?

Вопрос попал в точку. Мой социальный проект. Мой разрыв с предыдущими отношениями. Мой уход в себя при любой проблеме.

— Пытаюсь, — признался я. — Но с живыми людьми это сложнее. Их нельзя разобрать и собрать заново по инструкции.

— Слава богу, — выдохнула она. — А я в детстве строила шалаши. Из всего подряд — веток, коробок, старых штор. Они были кривые, падали от ветра, но внутри я чувствовала себя... спрятанной. В безопасности. Мой мир, где я придумывала истории.

— Ты пряталась? От чего?

— От реальности. — Она обняла колени руками. — Родители ссорились. Громко. Делили бюджет, делили меня, делили вилки. А я сидела в шалаше и рисовала принцесс, у которых всё хорошо. Наверное, поэтому я стала блогером. Я до сих пор строю красивые шалаши из картинок, чтобы спрятаться от того, что мне не нравится.

В её голосе было столько грусти, что мне захотелось немедленно укрепить стены нашей крепости из одеял. Армировать их титаном.

— Анна, — я коснулся её руки. — Твой шалаш... он не упадет.

— Почему?

— Потому что теперь у него есть несущая конструкция. Я подержу.

Она подняла на меня глаза. В полумраке, освещенном только гирляндой, они казались бездонными.

— Ты подержишь, — повторила она, словно пробуя слова на вкус. — Звучит надежно.

— Гарантия качества от застройщика.

Мы замолчали. Момент был хрупким, как та самая глина до обжига. Я чувствовал, как между нами натягивается нить — невидимая, но прочная. Мы были двумя противоположностями: я, который строил, чтобы контролировать, и она, которая строила, чтобы прятаться.

И почему-то вместе нам было не страшно.

Вечер подкрался незаметно. За окнами (которые мы так и не расшторили) стемнело. В нашей крепости стало совсем уютно.

— Кино? — предложила Анна. — У меня на ноутбуке скачано несколько фильмов. На случай апокалипсиса без интернета.