Строй рассыпался. Бойцы задвигались, заговорили — теперь уже не шёпотом, а в полный голос. Кто–то пошёл к «Опелю», кто–то к новому напарнику, Седых — за новым оружием.

Климчук подошёл ко мне.

— Товарищ Сошников, сержант сказал к вам подойти. По взрывчатке.

— Можешь обращаться ко мне по имени — Володя. Пойдём, покажу, — я кивнул в сторону «Опеля». — Там три ящика тротила и кофр с детонаторами. Правда, всё немецкое.

— А немецкое или наше — какая разница? — спокойно ответил Климчук. — Взрывчатка везде одинаковая. Главное — с детонаторами не ошибиться.

— Серьезный настрой! — похвалил я.

Показал ему всё имущество, рассказал, что к чему. Климчук всё осмотрел, всё перещупал и озвучил итог:

— Ничего сложного, Володь, справлюсь.

— Вот и зашибись! — вырвалось у меня. — В смысле — хорошо, что справишься. Бери всё это добро, и уложи в кузове так, чтобы не трясло. И так, чтобы первой шальной пулей не задело. Если всё это рванёт — мы только на небесах и увидимся в следующий раз.

— Бога нет! — очень серьезно ответил Климчук и полез в кузов. Оттуда всё еще воняло, но он даже не поморщился.

— Тогда как ты объяснишь своё освобождение? — совсем тихо проговорил я.

Тем временем на поляне кипела работа. Завьялов и Сомов колдовали над мотором «Опеля» — Завьялов что–то подкручивал, а Сомов держал инструменты.

Ступин пересчитывал банки с консервами, пачки галет. Нефёдов, морщась от боли, помогал ему — составлял список на клочке бумаги. Гаврилюк и Круглов, только что сменившийся с поста, осматривали мотоцикл–«одиночку». А два Седых, Андрей и Михаил, стоя в сторонке, обменивались особенностями своих генеалогических деревьев, жестикулируя при этом, словно показывая размер выловленной рыбы.

Солнце полностью поднялось над верхушками сосен, и поляна сразу преобразилась. Яркий оранжевый свет залил траву, кусты, борта грузовика — всё заиграло, засверкало каплями росы. Утренний туман начал рассеиваться, открывая далёкие просветы в лесной чаще.

— Солнце встало — пора выезжать! — громко сказал Зимин. — По машинам!

Через пять минут мы выехали из леса на шоссе и выстроились в походный порядок: впереди — мотоцикл «М–72» с коляской. За рулём — Зимин, в коляске — я, с «МР–40» на коленях. В трёхстах метрах позади — «Опель» с Завьяловым за рулём. Замыкающим шёл Круглов на «одиночке», с Гаврилюком на заднем сиденье.

Поворот на нужную проселочную дорогу нашли не сразу. Его разглядел за деревьями лишь глазастый Косуля с высоты кузова «Опеля» — он стоял за кабиной с пулеметом наизготовку.

Лес тянулся стеной по обе стороны дороги — густой, мрачноватый, с зарослями ольхи и ивняка в низинах. Кое–где меж стволов блестела вода — болотца, затянутые ряской. Просёлок петлял, обходя самые топкие места, и временами становился почти непроезжим — раскатанные колеи были залиты жидкой грязью, хотя сухая погода стояла уже почти месяц.

Мы двигались со скоростью не больше двадцати километров в час. За всё утро нам не встретилось ни одной живой души. Только один раз в кустах мелькнул перевёрнутая телега без колёс.

Часа через три мы подъехали к брошенному хутору. Три добротных бревенчатых дома, несколько сараев, хлев, колодец с высоким журавлём. И ни души вокруг. Даже собаки не было — только колодезный журавль поскрипывал на ветру, и этот звук, одинокий и тоскливый, разносился по всей округе.

Зимин поднял руку, останавливая колонну.

— Привал на десять минут! Набрать воды. Осторожно осмотреться.

Бойцы посыпались из кузова. Кто–то сразу побежал к колодцу, кто–то направился к домам. Гаврилюк, как бывший колхозник, первым делом заглянул в хлев.

— Пусто! — крикнул он оттуда. — Ни коров, ни свиней. Даже кур нет.

Бойцы тем временем, набрав воды из колодца, начали умываться. Многие из них были перепачканы больше суток — те, кто не нырял в реку, спасаясь на мосту от обстрела. Грязь, пот, копоть, чужая кровь — всё это засохло на лицах коркой. Они плескали воду горстями, фыркали, растирали щёки ладонями. Кто–то уже начал стягивать гимнастёрку, чтобы обмыться по пояс.

Зимин, наблюдавший эту картину, нахмурился.

— Не время, бойцы! — его голос прозвучал резко, как щелчок кнута. — Не на отдыхе! Панкратов, верни бойцов в грузовик!

Панкратов, не говоря ни слова, двинулся к колодцу. Он не кричал, не угрожал — просто положил руку на плечо ближайшему бойцу, потом другому, и этого оказалось достаточно. Красноармейцы, наскоро вытерев лица рукавами, потянулись обратно к «Опелю».

Через пять минут мы снова тронулись в путь.

Дорога пошла на подъём. Лес начал редеть — сосняк сменился мелким кустарником, потом и кустарник сошёл на нет, уступив место открытому склону холма. Впереди, в сотне метров, виднелся гребень, поросший редкими, корявыми соснами — теми, что выживают на песчаных холмах, искривлённые ветрами, с низко посаженными кронами.

Зимин сбавил ход. Мотоцикл, утробно рыча на пониженной передаче, медленно пополз в горку. Я сидел в коляске, держа «МР–40» на коленях, и всматривался вперёд. Что–то меня тревожило — то ли интуиция, то ли просто привычка не расслабляться на открытой местности. Гребень холма был слишком удобным местом для засады. Тот, кто стоит за ним, видит всё, что на склоне, а ты его — нет.

Мотоцикл выполз на вершину.

И Зимин резко, инстинктивно, нажал на тормоза. Мотоцикл дёрнулся, и замер, чуть накренившись набок.

Впереди, метрах в ста, поперёк дороги, перекрывая проезд, стояли люди. Человек десять. В гимнастёрках, пилотках, с винтовками в руках. Обычные красноармейцы. Они стояли молча — не двигаясь, не переговариваясь, — и смотрели прямо на нас.

— Стоят, как вкопанные, — тихо произнёс Зимин.

— Странно это, Зима, — сказал я. — Место глухое. Что им тут делать? А они будто ждут кого–то.

— Вот и я про то же, — Зимин помрачнел. — Не нравятся они мне. Стоят, молчат. Не окликнули, даже рукой не махнули. А должны бы.

— Может, ряженые? — предположил я. — Мне Птицын «напел», что тут не одна группа диверсантов действует.

— Похоже на то, — медленно кивнул сержант. — И ведь как грамотно встали — дорога через холм идет из-за того, что по сторонам, судя по низкорослой растительности, всё заболочено — объехать их невозможно.

Сзади послышался шум мотора. «Опель» сократил дистанцию, подполз поближе, и остановился метрах в тридцати позади, не выезжая на открытый гребень холма. Из кузова легко, несмотря на габариты, спрыгнул Потапов, а за ним Косуля, Седых и Добрынин. Разведчики, пригибаясь так, чтобы их не было видно с дороги, перебежали к нам и залегли на обочинах по обе стороны от мотоцикла.

— Что там, командир? — негромко спросил Косуля.

— Пока неясно, Тарас, — ответил Зимин. — Какие–то люди стоят поперек дороги и чего–то ждут. Сами видите — даже не шелохнулись, на шум мотора грузовика не отреагировали.

— Засада? — уточнил Косуля. — Так давай по ним жахнем. Из двух стволов положим всех за пару секунд!

— А вдруг свои? Надо проверить! — ответил Зимин. — Слушайте приказ. Седых, Добрынин: вернитесь к грузовику и скажите всем бойцам — спешиться. Построиться цепочкой и расположиться вдоль гребня холма. Скрытно, используя складки местности. Панкратов, Косуля — вы со своими пулемётами остаетесь здесь, прямо возле мотоцикла. Ваша задача — прикрыть нас с Сошниковым. Огонь открываете, если завяжется драка или начнётся стрельба.

— Или если мы с сержантом одновременно упадём на землю, — добавил я. — Сами по себе, или нам… хм… помогут. Значит, дело плохо — валите их там всех сразу на глушняк.

— Понял, — кивнул Панкратов, припадая к прикладу трофейного пулемета. — Если начнется бой или вы упадёте, открываю огонь на поражение.

— Остальным без команды не стрелять, — закончил Зимин.

Сержант, заглушил двигатель, неторопливо слез с мотоцикла, встал в полный рост, демонстративно потянулся, одёрнул гимнастёрку и сделал несколько шагов вперед.