— Да, — сказал Гаврилюк. — Такая лошадь была.

Одна из женщин охнула и прижала ладонь ко рту. В комнате наступила тишина.

— Это Кравцовы, — тихо сказала Аксинья. — Убиты? Все убиты? И… дети?

— Детей — живы! — ответил я, и по комнате прошло шевеление — до этого все сидели неподвижно, словно парализованные. — Шестеро, два мальчика и четыре девочки. Мы их чуть позже нашли на лесном хуторе. Там был еще один убитый старик. Мальчик назвал его «дед Игнат».

— Это Семён Фомич Кравцов и жена его Дарья. Сыновья их — Василий и Петр. Невестки — Анна и Прасковья. А Игнат на хуторе — старший брат Семёна Фомича, — сказала Аксинья.

— А почему они сорвались с места? — спросил я. — Немцев пока не видно, дорога плохая, дети маленькие. Просто так крестьяне дом не бросят.

Аксинья посмотрела на Михалыча, потом на Матрёну, и, словно получив неслышимое разрешение, ответила:

— Глава семьи, Семён Фомич, коммунистом был. С двадцатого года в партии. В гражданскую у красных партизанил. Когда война началась, он сказал, что немцы таких первыми вешать будут. Вместе с родными. Вот они и ушли. Хотели к Игнату на хутор перебраться, переждать, а потом дальше, к нашим.

— Не дошли, — печально сказал Гаврилюк.

Матрёна смотрела на меня распахнутыми сухими глазами.

— Детишки здоровы? — спросила она.

— Точно не скажу. Они в лесу прятались. Я только старшего мальчика видел, лет двенадцати.

— Это Коля, — тихо сказала Матрёна, опустив глаза. — Василия и Анны сынок.

Она замолчала, глядя куда–то сквозь меня. Потом медленно, буквально по слогам, произнесла:

— Раз дети сиротами остались, я их к себе заберу.

Никто не ответил.

— Матрёна, — осторожно начал Михалыч. — У тебя же…

— У меня больше никого нет, — перебила она его. — Семён и Павлик на кладбище лежат. Мужа ещё пять лет назад похоронила. Дом пустой. Печь есть. Огород есть. Картошка есть. Коза есть. Раз Бог не дал мне своих деточек сохранить, значит, чужих кормить буду.

Эта фраза ударила сильнее, чем многое из того, что я видел за последние дни. Не потому, что была громкая. Наоборот. Она была обычная. Хозяйственная. Как будто речь шла не о том, что женщина, только что похоронившая двух сыновей, готова взять шестерых чужих детей, а о том, куда поставить мешок с мукой, чтобы мыши не добрались.

Зимин встал, надел пилотку и вытянулся.

— Матрёна… — начал он и запнулся.

Она посмотрела на него спокойно.

— Не надо слов, товарищ командир. Ты лучше скажи, где дети.

— На хуторе Игната, — ответил я. — Точнее, в лесу за хутором.

— Я знаю, где это, — сказал Михалыч. — Я проведу.

— Вот и хорошо, — сказал я. — А то мы сами не могли их забрать, мы же на задании…

— И нам уже пора дальше ехать! — добавил Зимин. — Спасибо за угощение!

В этот момент под ногами дрогнул пол.

Не сильно. Сначала мне даже показалось, что это где–то в подвале хлопнула дверь. Потом дрожь прошла снова, с большей амплитудой. Стёкла в окнах задребезжали. Тонко, противно. На стене качнулся портрет Ленина в аляповатой рамке.

Я похолодел — поскольку в Белоруссии не могло случиться землетрясения, это могла быть только сейсмическая волна от мощного взрыва.

Через несколько секунд до нас дошёл гул.

Далёкий. Низкий. Невероятно мощный. Не похожий на звук обычного взрыва.

— На улицу! — рявкнул Зимин.

Мы выскочили из сельсовета, чуть не устроив «пробку» в дверях.

На востоке, у самого горизонта, в стороне Пинска, медленно поднималось гигантское пылевое облако грибовидной формы.

Шляпка «гриба», широкая, круглая, чудовищно правильная по форме, росла прямо на глазах.

Я стоял на крыльце, держась обеими руками за перила, и чувствовал, как по спине течет холодный пот.

Это было слишком похоже.

Слишком.

— Вовка, что это такое? — напряженным голосом спросил Зимин.

Я не ответил.

Потому что нормального ответа у меня не было.

— Это ведь в Пинске? — спросил Гаврилюк. — Почему он такой огромный?

Ну, что я мог ему ответить? Я сам не хотел верить, что там, у горизонта, рванул «спецбоеприпас» килотонн в двадцать.

— Надо ехать, Вовка! — сказал Зимин. — Мы и так здесь слишком задержались! И похрен, что там такое взорвалось.

Он оглянулся на стоящих с раскрытыми ртами красноармейцев и местных жителей, и громко сказал:

— Взвод, слушай мою команду!

Лица бойцов, не все сразу, но повернулись в сторону сержанта.

— Всё, парни, передышка закончилась, — сказал Зимин. — Быстро привести себя в порядок. Проверить оружие. Патроны перераспределить. Тараса погрузить! Бережно! Круглов, ты за рулем! Проверь грузовик.

И добавил тихо, после небольшой паузы:

— Вовка, иди сюда!

Я подошел к сержанту. Он задумчиво рассматривал содержимое кузова «Опеля». Грузовик, добытый в лесном лагере Григоряна, выглядел довольно прилично, если не считать нескольких дыр в бортах. В кузове лежали ящики с патронами и консервами, автоматы «МП–40», карабины «Маузер», немецкие рюкзаки и подсумки, прочее полезное барахло. Из советского оружия только две старых винтовки — остальное сгорело при нападении на нашу стоянку диверсантов — несколько автоматов «ППД», пулемет «ДП».

Зимин окинул всё это взглядом и скривился.

— Вот въедем мы так в Пинск. На немецком грузовике. У всех бойцов «МП–40». На крыше «МГ–34». И первый же комендантский патруль задаст хороший вопрос: кто вы такие, мать вашу?

— И будет прав, — согласился я. — Я бы на его месте тоже задал. Причём сначала положил бы всех мордой в землю, а потом уже спрашивал.

— Вот и я про то же, — Зимин потёр переносицу. — Может, в город пешком войти? Взять только наше оружие. Вон, два винтаря лежат. Немецкое спрятать где–нибудь. И грузовик оставить. Немца там же. Дойдём до штаба, доложим, вернёмся и заберём.

— Неплохой вариант, — похвалил я. — Вот только как мы Косулю в госпиталь доставим? На руках понесем?

— Почему нет? — усмехнулся Зимин. — Сделаем носилки из жердей и плащ–палаток, возьмемся вчетвером. Надо только поближе к городу подъехать. И пойдем не все скопом, а то у нас большинство на бойцов регулярной Красной Армии не очень похожи. Панкратова оставим за главного, он справится. Заодно будет кому за всем этим «богатством» присмотреть.

— И самое главное — не болтать о наших… кхм… приключениях, — задумчиво сказал я. — Они у нас такие, что нормальный человек не сразу поверит.

— Значит, скажем только основное, — Зимин хмыкнул. — Разведгруппа семьдесят пятой дивизии, согласно приказа генерала Недвигина следует в Пинск. Имеем потери.

— Вот именно. Не стоит врать там, где можно сказать правду, — сказал я. — Лучше войти в город при свете. Потому как ночью все патрули нервные будут. Расстреляют от греха подальше, как дезертиров, а потом будут разбираться.

После этих слов Зимин взглянул на солнце. Оно уже опустилось ниже крыш, и тени от изб вытянулись через всю улицу. Еще два–три часа — и наступит темнота. А нам ехать почти двадцать километров, искать место для схрона, а потом идти пешком с раненым на руках.

— Надо торопиться! — одновременно сказали мы с Зиминым.

— Товарищ сержант, — негромко позвал Панкратов. — Сюда кто–то едет.

Зимин мгновенно обернулся. Я приложил руку козырьком к глазам.

По деревенской улице, не торопясь, ехала бричка. Обычная пассажирская повозка, с высокими колёсами на рессорах, и облупившимися боками. Такие на юге России называют «тачанками». Лошадь шла шагом, устало переставляя ноги.

На облучке сидел милиционер.

В белой летней гимнастерке с голубыми петлицами, в фуражке с синим верхом и голубым околышем. На поясе кобура с «Наганом».

Он сидел абсолютно спокойно, с любопытством глядя на немецкий грузовик и стоящего в кузове Панкратова с трофейным пулеметом, на нас, с «МП–40» на плечах.

Милиционер подъехал к сельсовету, остановил лошадь и улыбнулся сержанту. Он явно решил, что прибыл туда, куда надо.