Матвей замолчал на секунду, прищурившись, словно видел перед собой эту чудовищную расправу. Потом продолжил так же монотонно, без выражения:

— Вчера утром мы заняли позиции у шоссе. Успели выкопать неглубокие ячейки. У меня всего два «диска» к «дегтярю» оставалось. Я думал, на полчаса боя хватит. Но боя не было — снова налетели самолеты, бомбардировщики, с торчащими под днищем колесами… Они ужасно выли… Аж мороз по коже от их воя. Я не успел ни одного выстрела сделать — рядом рванула бомба. Меня швырнуло, как кутёнка, и я отключился. Очнулся в полдень. Рядом — немцы, человек пять, что–то галдят по–своему. Меня за шкирку подняли, ремень сорвали. Согнали всех, кто выжил, в одну кучу, привели в какой–то сарай. Заперли… Ни воды, ни, тем более, еды, не дали.

Он замолчал и судорожно сглотнул.

— А сегодня утром пришли другие немцы, из сапёрной команды. Отобрали два десятка самых здоровых. Прикладами загнали в грузовики, повезли куда–то. Мишка Опанасенко по дороге выпрыгнул — пары метров пробежать не успел — срезали очередью с едущего следом мотоцикла. Из вот этого самого пулемета. Привезли сюда. Построили. Сказали: будете работать на ремонте моста. Двое сразу отказались — их тут же пристрелили. И ведь как–то беззлобно это сделали, спокойно, по-деловому — я даже не сразу понял, что их убили — показалось, что это какая–то шутка. Пришлось работать, врагу помогать… — он стиснул зубы так, что желваки заходили под скулами. — Я уж думал, всё. Хана. Свои не придут.

— Мы вовремя подоспели, Матвей, — сказал я. — Вас бы после завершения ремонта тут бы где–нибудь рядом и прикопали.

Я смотрел на этого огромного, как медведь, парня, на его залитую вражеской кровью гимнастёрку, на побелевшие костяшки пальцев, сжимавших трофейный пулемёт, и понимал: в нём сейчас горит та самая ярость, которая помогает солдату выжить и победить. Ярость, усиленная унижением в плену. И горе тому врагу, который попадётся ему на пути в ближайшие дни.

Солнце окончательно скрылось за лесом, и над рекой начали сгущаться сумерки — особенные, июньские, когда небо ещё долго остаётся светлым, а в низинах уже прячется густая, влажная темнота. Запах гари мешался с запахом речной воды и хвои. Война на несколько минут отступила, притаилась, давая нам короткую передышку. Но я знал, что это ненадолго.

— Значит так, товарищи, слушайте меня! — обращаясь сразу ко всем, громко произнёс Зимин. — Звук взрывов и горящие грузовики — отличный маяк для немецкого подкрепления. Если у них есть резервы в радиусе десяти–пятнадцати километров, они скоро будут здесь. В любом случае, чем дольше мы тут торчим, тем выше шансы, что нас накроют. Надо уничтожить переправу и валить отсюда.

Он обернулся к мосту, вернее, к тому, что от него осталось — изломанный настил, зияющий провал на месте подорванных вчера пролётов, и две тонкие нитки брёвен, переброшенных пленными через огрызки опор.

— Всем, кто может стоять на ногах — на мост! Задача: сбросить брёвна в реку! — Голос сержанта звучал буднично, словно речь шла о хозяйственных работах в казарме. — Работать быстро, без лишней суеты. Панкратов!

— Я! — ефрейтор шагнул вперёд, всё ещё сжимая в руке топор.

— Ты отвечаешь за результат! А мои разведчики прикроют вас с этого берега, на случай, если немцы появятся раньше, чем вы закончите.

— Есть! — рявкнул Панкратов и повернулся к своим «коллегам по несчастью». — Все слышали? А ну–ка, поднялись! Все за мной!

Бывшие пленные зашевелились. Те, кто сидел под сосной, поднялись, опираясь на винтовки. Даже раненые шагнули вперёд. Я видел, что они восприняли задание Зимина как проверку на лояльность после плена. В движениях красноармейцев появилась цель.

Панкратов первым шагнул на брёвна. Они заскрипели под его весом. Здоровяк прошёл до середины, остановился над провалом, где вчера взрывом срезало два центральных пролёта, и принялся осматривать крепления. За ним потянулись остальные, на ходу доставая топоры.

— Седых! Сошников! Правый фланг! Смотреть в оба! — скомандовал Зимин. — Косуля! Добрынин! Левый фланг. Без команды огонь не открывать.

Я занял позицию в правом окопе, отодвинув в сторонку трупы немцев. Острый запах пороха и крови щекотал ноздри. Пристроил «МР–40» на бруствере и принялся всматриваться в сгущающуюся темноту на том берегу. Седых устроился рядом, и тоже замер.

С моста доносился скрежет металла, треск дерева, тяжёлое дыхание работающих людей и приглушённый мат. Панкратов орудовал ломом, поддевая скобы, которыми брёвна крепились к опорам. Двое бойцов помогали ему, раскачивая и выбивая клинья.

— Давай, давай, родимая! — рычал Панкратов. — Пошла!

Первое бревно с грохотом рухнуло в воду, подняв фонтан брызг. Течение подхватило его, развернуло, и тяжёлый ствол сосны медленно поплыл вниз по реке. За ним последовало второе, третье. Работа спорилась. Я краем глаза наблюдал за мостом и одновременно всматривался в темноту на том берегу. Там было тихо — только потрескивал догорающий «Мерседес» да шелестел ветер в кронах сосен.

— Сошников! — негромко окликнул меня Седых. — Как думаешь, оклемаются эти парни? У них глаза до сих пор стеклянные. А ежели сержант решит их с собой тащить, как они себя в разведке поведут? Это ж не бревна ковырять — тут думать надо, соображать быстро, ежели что.

Я помедлил с ответом, продолжая всматриваться в темноту на том берегу. Там, среди догорающих остовов «Мерседесов», мелькали редкие языки пламени — огонь ещё не наелся, продолжал пожирать резину и дерево.

— Оклемаются, деваться все равно некуда, — ответил я. — Им бы хотя бы пару часов отдохнуть. Горяченького поесть. Сто грамм водочки выпить. Они ведь не на курорте были. Но лучшее лекарство, как мне кажется, это оружие в руках и враг, которого можно убить. Это сразу любые зажимы снимает.

Седых хмыкнул — на этот раз задумчиво:

— Ты, Володя, как–то странно говорить начал после той контузии.

— Голова — предмет тёмный и исследованию не подлежит, — ровно ответил я. — Сам не понимаю, откуда новые мысли берутся. Не обращай внимания.

— Ну–ну, темный, значит, — Седых замолчал, не став развивать тему.

Прошло ещё минут десять. Работа на мосту подходила к концу. Панкратов со своими людьми сбросил уже большую часть брёвен, осталось последнее — но оно «сопротивлялось» сильнее остальных — Матвей, матерясь, всё никак не мог подсунуть лом под скобу. Разозлившись, он несколько раз долбанул по ней. Удары металла о металл разнеслись над рекой, отражаясь от воды гулким эхом. Этот звук наверняка будет слышен за несколько километров, но что с этим поделать?

Наконец Панкратов кое–как подцепил кончиком лома скобу, выворотил ее, и последнее бревно полетело в воду.

Ефрейтор выпрямился, отёр рукавом пот со лба и крикнул:

— Товарищ сержант! Готово! Всё, что можно, сбросили! Остались только опоры — их без взрывчатки не взять!

Зимин вышел на берег, придирчиво осмотрел остатки моста и скомандовал:

— Возвращайтесь! Все назад!

Когда все снова собрались у окопов, Зимин приказал:

— Панкратов! Доложить о наличии личного состава!

Ефрейтор вытянулся по стойке «смирно», одёрнул гимнастёрку и чётко произнёс:

— Двенадцать человек, товарищ сержант. Трое легкораненых, но идти могут, — после этих слов красноармейцы тоже вытянулись и начали выстраиваться в шеренгу. А Панкратов продолжил доклад: — У всех трофейные винтовки, штыки, у некоторых гранаты. Боеприпасов — по сорок–пятьдесят патронов на ствол. Шанцевый инструмент отсутствует. Личные документы утеряны при пленении.

— Вольно, — Зимин окинул строй взглядом и одобрительно кивнул. — До особого распоряжения вы все находитесь в моём подразделении — третий взвод пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты семьдесят пятой стрелковой дивизии. Я — сержант Зимин, исполняющий обязанности командира взвода. Вопросы есть?

— Нет, товарищ сержант! — ответил за всех Панкратов.