— И здесь никого, — констатировал сержант.

— Может, уже уехал?

— Тогда совсем плохо.

Мы уже собирались выйти обратно в коридор, когда за спиной раздался незнакомый голос:

— Это ещё что такое?

Обернувшись, я увидел высокого майора лет сорока. Фуражки на нём не было. Гимнастёрка расстёгнута у ворота. Под глазами залегли глубокие тени. Выглядел он так, словно последние несколько суток спал урывками и исключительно по недоразумению.

Майор внимательно осмотрел нас с головы до ног.

Зрелище мы представляли соответствующее. Грязные измятые гимнастёрки, пыльные сапоги, небритые физиономии, и общий вид людей, которые давно забыли о существовании нормального отдыха.

— Вы кто такие будете? — спросил он. — И что здесь делаете в таком виде?

Зимин вытянулся по стойке «смирно».

— Товарищ майор, сержант Зимин, семьдесят пятая стрелковая дивизия.

— Семьдесят пятая? — в голосе майора прозвучало немалое удивление. — Из Малориты?

— Да, товарищ майор. Комдив Недвигин направил нас установить связь с командованием. В Пинск мы прорвались с боями.

Несколько секунд майор смотрел на нас и хмурился. Потом тяжело вздохнул.

— Связь… — пробурчал он. — Чертова связь…

Он потёр ладонью лицо.

— Ладно. Пойдёмте.

Не задавая больше вопросов, майор развернулся и зашагал по коридору. Мы переглянулись и двинулись следом. Он привёл нас в соседний кабинет, где стояли стол и несколько стульев. Сам майор сразу занял место за столом, а нам с Зиминым сесть не предложил. Впрочем, мы и не напрашивались.

Некоторое время он смотрел на нас, явно решая — ввязываться ли в разбирательства или послать куда подальше. Потом все–таки принял решение и представился:

— Майор Усачёв. Заместитель коменданта гарнизона.

— Сержант Зимин.

— Красноармеец Сошников.

Усачёв кивнул.

— Хорошо. Теперь рассказывайте. Что происходит в Малорите?

Зимин начал доклад без лишних вступлений.

— Семьдесят пятая стрелковая дивизия ведёт бои в полуокружении. Противник беспрерывно атакует превосходящими силами, с применением танков. Боеприпасы на исходе. Обстановка вокруг дивизии комдиву неизвестна. Связь со штабом Четвертой армии отсутствует.

Майор слушал внимательно, не перебивая. Потом достал блокнот и записал.

— Понятно, — резюмировал Усачёв, откидываясь на спинку стула и внимательно глядя на нас. — Ситуация почти везде критическая, не только у вас. Проводная связь практически не работает. Радиосвязь тоже. То станции молчат, то немцы мешают, то вообще неизвестно, живы ли адресаты. Связь со штабом фронта сейчас только через делегатов.

Он невесело усмехнулся.

— Сегодня утром из штаба Четвёртой армии прибыл делегат. Первый за два дня.

Зимин нахмурился.

— Это он привёз приказ генерала Коробкова взорвать склады боеприпасов?

Усачёв резко поднял взгляд.

— Вам об этом знать не положено!

В кабинете повисла короткая пауза.

Майор в упор смотрел на сержанта, затем тяжело вздохнул и опустил глаза.

— Да. Был такой приказ.

Зимин переглянулся со мной. Усачёв заметил это, но комментировать не стал. Вместо этого он взял карандаш и принялся медленно вертеть его между пальцами.

— Ещё вопросы есть?

— Есть, товарищ майор, — ответил Зимин. — Какая сейчас обстановка на фронте?

Усачёв несколько секунд молчал.

— Хреновая.

Он произнёс это без злости и без эмоций. Просто как констатацию факта.

— Немцы крупными силами, применяя танки и авиацию, прорвались вдоль Минского шоссе уже до Дрогичина. Попытки стабилизировать оборону и контратаковать, пока безуспешны.

Майор посмотрел на карту на стене.

— Если ничего не изменится, утром немцы будут в Пинске. Защищать город практически некому. Здесь только разрозненные части. Связисты, тыловики, отдельные подразделения, кто успел отойти или оказался поблизости.

Я почувствовал, как внутри неприятно похолодело.

Если заместитель коменданта говорит подобные вещи настолько буднично, значит ситуация действительно близка к катастрофе.

Зимин тоже это понял.

— Товарищ майор, а нам что делать? Что передать генералу Недвигину?

Усачёв долго смотрел на карту, словно искал там ответ. Наконец он медленно покачал головой.

— Ничего конкретного я вам, понятное дело, приказать не могу.

Он помолчал ещё несколько секунд.

— Доложите Недвигину обстановку. Передайте, что дивизия находится уже фактически в глубоком немецком тылу.

Майор устало потёр глаза.

— Пускай сам принимает решение.

В кабинете снова наступила тишина.

Усачёв посмотрел сначала на Зимина, потом на меня, после чего негромко добавил:

— Всё, бойцы. Я вас не задерживаю.

Мы козырнули и направились к двери. Похоже, что помощи не будет, и комдиву придется самостоятельно решать — продолжать ли сидеть в обороне до полного исчерпания боеприпасов, или отойти, сберегая оставшихся людей.

В коридор мы вышли уже не теми людьми, которые вошли в кабинет заместителя коменданта десять минут назад. До разговора с Усачёвым у нас ещё оставалась какая–то глупая надежда, что в Пинске, несмотря на взрыв складов, пожары в порту, разбитые окна, и переполненный госпиталь, всё же существует правильный военный порядок. Где есть командование, связь, резервные батальоны, грузовики с боеприпасами, готовый приказ командарма для генерала Недвигина. После разговора стало ясно: порядка нет. Вернее, есть отдельные люди, которые ещё пытаются держать его на своих плечах, но вся эта громадная армейская машина уже скрипит, рассыпается, теряет связь между шестерёнками, и каждый командир вынужден решать сам, как ему спасать людей и выполнять приказ.

Зимин шёл рядом со мной по длинному коридору комендатуры и молчал. Сержант обычно молчал по–разному. Иногда лениво, когда не хотел тратить слова на очевидное. Иногда зло, когда сдерживал себя, чтобы не сорваться на первого попавшегося. Иногда сосредоточенно, когда в голове прокручивал варианты действий. Сейчас было именно третье. Он чуть опустил голову, пышные усы отбрасывали тень на верхнюю губу, широкие плечи ссутулились.

— Зима, — негромко сказал я, когда мы дошли до лестницы. — Надо быстрее выбираться из города. Если Усачёв прав, то любое промедление приведет к тому, что мы здесь застрянем. И, вероятно, навсегда.

— Сам понимаю, Вовка, — ответил Зимин, не сбавляя шага. — Сейчас соберём парней, перескажу, что узнали, и двинем к машине. Спать не будем. Жрать не будем. Тараса оставили врачам, пленников сдали, сведения передали, значит, больше здесь делать нечего. Наше дело теперь — добраться до Недвигина, и рассказать ему всё, что узнали. Это же надо — дивизия, оказывается, уже в глубоком немецком тылу…

— Надеюсь, у генерала хватит мужества принять верное решение, — добавил я. — Я не паникёр, но оставаться в обороне — смерть. Надо отходить.

— Вот именно, Вовка, — сказал сержант и впервые за всё время криво усмехнулся. — Получится, как в хорошей бане: кто не успел выскочить, тот сварился.

На крыльце комендатуры пахло гарью, пылью, конским потом и бензиновым выхлопом. До рассвета оставалось еще несколько часов, но небо над Пинском было не чёрным, а багровым от пожаров, и из–за этого света лица людей на улице казались нездоровыми, будто все вокруг заболели одной общей болезнью.

Наши бойцы ждали в стороне, у низкой каменной ограды, там, где тень от соседнего дома делала их не такими заметными. Круглов сидел прямо на тротуаре и держал обеими руками старую винтовку, словно боялся, что кто–нибудь решит её отнять. Седых стоял рядом, держа вторую винтовку у ноги, как будто караулил товарища. Панкратов возвышался над ними настоящей башней, но без ставшего привычным пулемёта выглядел каким–то потерянным.

— Ну что? — спросил Круглов, вскакивая, едва мы подошли. — Связались с командованием?

— Нашли заместителя коменданта, — ответил Зимин, остановившись перед бойцами и окинув всех быстрым, цепким взглядом. — Майор Усачёв. Разговаривали коротко, но по делу. Слушайте внимательно, повторять не буду, потому что времени нет. Семьдесят пятая дивизия, по словам Усачёва, фактически уже сидит в глубоком немецком тылу. Связи почти нигде нет. Проводная порвана, радио то молчит, то немцы глушат, то адресаты неизвестно где. Немцы прорвались вдоль Минского шоссе до Дрогичина, остановить их пока не получается. Если обстановка не изменится, утром немцы будут в Пинске. Защищать город почти некому.