— Мотор ещё не остыл, — сказал я, оборачиваясь к Зимину. — Значит, диверсанты были здесь час–полтора назад. Убили водителя и сопровождающего, пробили бак, слили бензин.

— Час–полтора, — повторил Зимин и тяжело вздохнул. — Значит, они уже в Пинске.

— Нам их не догнать, — подтвердил я. — Фора у них небольшая, но ловить их в городе… Бесперспективно.

— Ну, раз так… Тогда давай в деревню заедем! — сержант обреченно махнул рукой и отвернулся, глядя как Кулешов и Климчук вытаскивают из воды тела красноармейцев.

— Зачем? — удивился я.

— Затем, что мы должны рассказать кому–то о детях на хуторе и о погибших крестьянах в лесу, — твёрдо ответил сержант. — И ещё — узнаем новости из Пинска. Хоть что–то. Кто сейчас в городе — всё ещё наши или уже немцы.

Убитых уложили в кузов. Я глянул через борт на Косулю. Его лицо стало серым, губы пересохли и потрескались. Он метался в бреду, что–то бормотал — я разобрал только «мама» и «пить». Добрынин сидел рядом и вытирал ему лоб мокрой тряпкой.

— Как он? — спросил я.

— Плох, — тихо ответил Добрынин. — Совсем плох. Лихорадка, рана воспалилась. Если до госпиталя не довезём…

Он не договорил. Я и так всё понял.

— Потерпи, Тарас, — сказал я раненому, хотя знал, что он не слышит. — Потерпи.

Забрался в кабину, завёл мотор. Зимин сел рядом.

— Едем. Только медленно. Кто знает, что в деревне…

Мы переехали мостик — доски заскрипели, но выдержали, — и медленно, на первой передаче, начали подниматься на холм. Дорога здесь была грунтовой, но хорошо укатанной, без рытвин и ям. Видно, крестьяне следили за ней. По обе стороны тянулись заборы из жердей, огораживающие огороды. Картошка, капуста, свекла, лук — всё ухоженное, прополотое, окученное. В огородах стояли пугала — старые пиджаки, набитые соломой, на палках. Ветер шевелил рукава, и издали казалось, что пугала машут нам руками.

Когда мы поднялись на вершину холма, нам открылась единственная улица — неширокая, пыльная, с деревянными штакетниками по обе стороны. Дома на улице стояли крепкие, сложенные из бревен, с резными наличниками и ставнями. На улице было пусто — ни людей, ни собак, ни кур. Но деревня не выглядела брошенной — над крышами вились дымки — но не из печных труб, а из дворов — с летних кухонь.

В центре деревни, на небольшой площади, стоял дом. Он был чуть выше остальных — на высоком каменном цоколе, с красным флагом на крыше. Флаг висел безжизненно, обмякнув в безветренном воздухе, и его алый цвет ярко выделялся на фоне голубого безоблачного неба.

Перед домом стояли машины.

Я прищурился, вглядываясь. «Эмка». Легковой автомобиль «ГАЗ–М1», запыленный так, что невозможно было различить цвет. Рядом «полуторка» с тентом на кузове.

Вокруг машин суетились люди в военной форме. С такого расстояния было непонятно, что они делают.

— Зима, — сказал я, чувствуя, как внутри холодеет. — Посмотри на фуражки.

Зимин вгляделся и замер. Его рука сама собой легла на автомат.

Люди возле машин были в советской форме. А фуражки на их головах имели краповый околыш и васильковый верх.

— Это они! — выдохнул Зимин. — Больше некому.

Сержант высунулся наружу по пояс и заорал так, что его, наверное, услышали даже на другом конце деревни:

— Парни, к бою! Панкратов, вали всех! Вовка, дави на газ! Атакуем!

Я, даже не успев толком выругаться, вдавил педаль акселератора.

«Опель» дернулся, словно лошадь, получившая плетью по крупу, взревел двигателем и рванул по улице, поднимая клубы пыли. Руль дергался в ладонях. Перед глазами прыгали штакетники, дома, красный флаг над крышей и эти чертовы зеленые фигурки в фуражках с васильковым верхом.

Люди возле машин заметили нас не сразу.

Сначала один из них просто повернулся на рев мотора.

Потом второй указал рукой в нашу сторону.

Третий, стоявший у заднего борта «полуторки», сорвал с плеча автомат.

Поздно.

Сверху, над кабиной, затрещал пулемёт Панкратова. Гильзы посыпались прямо на капот «Опеля».

Один из диверсантов рухнул на спину, ударившись затылком о колесо грузовика. Второй, который схватился за оружие, согнулся пополам, словно получил кулаком в живот, сделал два шага на подгибающихся ногах и упал лицом в пыль.

Но третий успел спрятаться за капотом «полуторки» и уже оттуда открыл ответный огонь. Пули ударили по лобовому стеклу, ухо обожгло горячим.

— Держи правее! — крикнул Зимин.

Я выкрутил руль так резко, что грузовик занесло боком. Колеса каким–то невероятным образом скользнули по сухой земле. Кузов мотнуло. Сзади кто–то громко выругался. Зимин распахнул дверцу кабины раньше, чем машина окончательно остановилась, и выскочил наружу.

— Спешиться! — заорал сержант. — Обходи их! Круглов, Гаврилюк, налево! Кулешов, Климчук, направо!

Я тоже вывалился из машины, автомат уже был в руках.

Поднятая колесами пыль попала в глаза. Я пригнулся, пытаясь их протереть.

Солнце отчаянно лупило во всю мощь точно в макушку.

В ярко–оранжевом свете впереди мелькнули силуэты врагов.

Один за капотом «полуторки».

Второй на крыльце. Стоит в полный рост.

Я дал короткую очередь по слишком наглому диверсанту.

И вроде бы попал — враг дернулся.

Но не упал. Продолжал стоять.

Я выстрелил еще раз — пули выколотили щепу из косяка двери за спиной диверсанта. Но он сам лишь покачнулся.

Что за…

Тут я окончательно проморгался, и увидел — человек на крыльце — не в военной форме! Это гражданский — мужик с короткой бородой, в пиджаке, держит руки за спиной, голова неестественно вздернута. И он не просто стоит там, под козырьком крыльца, а как–то странно покачивается.

Из–за капота «полуторки» снова простучала очередь — и мне резко стало не до загадок «неуязвимого» мужика — я рванул в сторону, чтобы обойти грузовик.

Панкратов из кузова «Опеля» молотил почти без перерыва, прижимая оставшихся врагов. Пыль вздымалась фонтанчиками возле колес «полуторки». Щепки сыпались с бортов.

Гаврилюк перепрыгнул через штакетник и побежал, перепрыгивая через грядки, в глубину двора, намереваясь зайти диверсанту в тыл. Круглов рванул было за ним, но не сумел так лихо перепрыгнуть через забор, упал рядом, но оружие из рук не выпустил. Михаил Седых залег у переднего колеса нашего грузовика и бил из трофейного «МП–40». Климчук с Кулешовым перебежками обходили машины с другой стороны.

Добрынин, матерясь сквозь зубы, одной рукой уложил ствол автомата на борт и тоже пытался стрелять.

— Витька, не геройствуй! — крикнул ему Зимин.

— Сам не геройствуй! — огрызнулся Добрынин, и в этот момент пуля вошла ему точно в горло.

Разведчик захрипел, пытаясь здоровой рукой зажать рану, но всё было тщетно — пуля, похоже, задела вену, кровь била тонкой струйкой из–за пальцев. Добрынин сполз на пол кузова и затих. Я успел засечь место, из которого по нему стреляли — от угла дома. Там, похоже, прятался четвертый диверсант.

— Зима! — заорал я. — Правый угол!

Сержант, припав на колено, дал очередь по углу. Там мелькнула рука с пистолетом и фуражка с краповым околышем.

Я тоже врезал по углу. Пули впивались в торцы старых бревен. Во все стороны летели щепки. Диверсант больше не высовывался. Если он сейчас рванет к задней части двора и перемахнет через забор, то сможет «уйти огородами».

Пулемет Панкратова замолчал. Я глянул через плечо — Матвей, злобно скалясь, менял «улитку» с патронами.

Этим моментом решил воспользоваться зажатый за капотом «полуторки» диверсант — он резво запрыгнул в «Эмку» через пассажирскую дверь. И, видимо, быстро перелез на водительское место — мотор легковушки взревел, и она рванула с места.

— Машина! — крикнул я.

Панкратов попытался развернуть пулемет, но не успел — «Эмка» пронеслась мимо.

Я дал ей вслед длинную очередь, до полного исчерпания магазина.

Пули звякнули по крылу. Одна выбила искру из колесного диска запаски на крышке багажника. Заднее стекло разлетелось вдребезги. Машина дёрнулась, ее повело в сторону, но водитель сумел вырулить — легковушка не остановилась, устремившись вниз по улице, к выезду из деревни. Еще несколько секунд — и она скрылась за домами.