Перед войной это здание наверняка выглядело спокойным и даже респектабельным. Большой чистый двор с палисадником, в котором росли подстриженные кусты, стояли лавочки и какие–то скульптуры, типа «девушки с веслом».

Сейчас госпиталь, не смотря на поздний час, напоминал растревоженный муравейник.

Во дворе стояли подводы, санитарные двуколки, легковушки, несколько грузовиков. У одной из «полуторок» был полностью разворочен борт кузова, на досках засохла кровь. Возле крыльца стояли, сидели и лежали на носилках десятки раненых. Медсёстры сновали между ними, как челноки.

Мы остановились у ворот всего на секунду, чтобы оглядеться. И я сразу потянул парней прямо на крыльцо. Но взойти на него нам не дали — путь преградила пожилая женщина в заляпанном кровью и какими–то коричневыми пятнами халате.

Крепкая, статная, высокая, довольно широкая в плечах. С лицом, на котором за много лет работы в больнице поселилось выражение человека, который видел всё, устал от всего, но всё равно будет делать своё дело, пока стоит на ногах. Седые волосы выбились из–под косынки. Рукава халата закатаны, словно у мясника.

— Вы куда это, красавчики, намылились? — грозно спросила она. — Сначала на сортировку!

Тут она посмотрела на Косулю. На его ногу. На наши лица.

— Чего стоите? — рявкнула медсестра. — Несите за мной!

— Нам бы врача… — начал было Кулешов.

— А я вас куда, по–твоему, веду? В театр? — парировала женщина. — За мной, живо! Ты, здоровый, угол выше держи, у него нога съезжает. Под ноги смотрите, тут ступенька разбита. Быстро, но не трясти!

Кулешов от неожиданности чуть не уронил свой конец жерди.

— Есть, мамаша.

— Какая я тебе мамаша? — не оборачиваясь, сказала медсестра. — Я тебе сейчас такую мамашу покажу, если раненого уронишь. Двигай!

Мы внесли Косулю в вестибюль. Она буквально расталкивала людей. Не грубо, но так уверенно, что перед ней расступались и раненые, и санитары.

— Дорогу! Тяжёлый! Операционную готовьте! Машка, не стой с тазом посреди прохода, я тебе его на голову надену! Леонид Егорович где? В перевязочной? Зови сюда! Быстро!

В вестибюле пахло кровью, йодом, карболкой, мужским потом, мокрой одеждой, и горячим человеческим страхом. Лампы горели ярко, но света всё равно не хватало, потому что людей было слишком много, и каждый отбрасывал тень. На стенах висели таблички: «Приёмное отделение», «Перевязочная», «Хирургия».

Медсестра провела нас в большое помещение с десятком заляпанных кровью узких столов. Нашла в углу свободный, и показала нам на него.

— Кладите сюда, — приказала она.

Мы осторожно опустили носилки на пол. Потом подняли тело Косули и бережно, насколько могли, положили на стол. Тарас застонал и прошептал, не открывая глаза.

— Пришли?

— Пришли, — кивнул я.

— Красиво… врёшь… Володя…

— Молчи, боец, береги силы! — сказала медсестра, наклоняясь над ним.

Она достала ножницы и начала разрезать повязку. Обнажила чудовищно выглядевшую рану.

— Кто повязку накладывал? — буркнула медсестра.

— Деревенская повитуха, — сказал я. — Рану почистила, какой–то мазью помазала, отваром напоила. У него уже бред от лихорадки начался, но после этого температура спала.

— Повитуха, говоришь, — задумчиво произнесла санитарка. — Когда его ранили?

— Вчера. Пуля ниже колена. К сегодняшнему утру началось воспаление.

К столу подошел мужчина. Под халатом виднелась гимнастерка с двумя «шпалами» на петлицах. Лицо усталое, небритое. Глаза красные от недосыпа. Он выглядел как человек, который умотался до крайней степени утомления и стоит на ногах лишь благодаря силе воли.

— Что у нас здесь, Елизавета Игоревна? — спросил он, уже наклоняясь над Косулей.

— Гнойная рана голени, тяжёлая интоксикация, высокая температура, пульс частый, слабый, — сказала медсестра. — Ранен вчера. Перевязка чистая. Но запах плохой.

Врач осмотрел рану. Несколько секунд молчал. Лицо стало крайне мрачным. Не растерянным. Просто он увидел то, что уже подозревал.

— Что предлагаете, Елизавета Игоревна? — спросил он.

— Немедленно на операционный стол! — сказала медсестра.

Да медсестра ли она? Если врач спрашивает у нее совета.

Кулешов робко спросил:

— Товарищ военврач, он жить будет?

Врач посмотрел на него усталыми красными глазами.

— Я чудес не обещаю. Если хотите чудес, идите в церковь.

— Хотите ампутировать ногу? — спросил я.

— Да, и немедленно! — коротко ответил врач. — Если тянуть, он умрёт. Если резать, сможет выжить.

Косуля вдруг открыл глаза.

— Резать… что? — прошептал он.

Врач наклонился к нему.

— Ногу, боец. Иначе помрёшь.

Тарас несколько секунд смотрел на него мутным взглядом. Потом с трудом повернул голову ко мне.

— Вовка…

— Здесь.

— Пулемётчик… без ноги…

— Пулемётчик стреляет руками, — сказал я. — А бегать за тебя Панкратов будет. Он большой, ему полезно.

Панкратов шумно вдохнул, но промолчал.

Косуля закрыл глаза.

— Тогда… режьте…

Мы уже вышли из смотровой в коридор, когда нас догнала Елизавета Игоревна.

— Эй, бойцы! А ну стоять! Свое барахло заберите! — сердито сказала она, указывая рукой на наши самодельные носилки.

— Простите, забыли, — виновато ответил Климчук.

Мы подобрали жерди и пошли к выходу. На крыльце мы остановились, оглядывая продолжающееся столпотворение во дворе госпиталя.

— Не переживайте так за своего товарища. Всё с ним будет хорошо. Им занимается Леонид Егорович. А он лучший хирург в городе, — неожиданно мягко произнесла медсестра, проводившая нас до выхода.

Она больше не сердилась. Лицо её оставалось усталым, под глазами темнели круги, но в них появилось выражение какого–то материнского сочувствия.

Женщина вздохнула и поправила рукава халата.

— Если человека вообще можно спасти, то он его спасёт, — уверенно сказала медсестра. — Поверьте, я с ним не первый год работаю.

Слова были простыми. Возможно, в другой ситуации я бы даже не обратил на них внимания. Но сейчас они прозвучали именно так, как было нужно. Не как обещание чуда и не как пустое утешение, а как спокойная уверенность человека, который знает своё дело и знает людей, с которыми работает.

Я внимательно посмотрел на женщину.

— А вы кем будете, Елизавета Игоревна?

Она неожиданно улыбнулась. Улыбка оказалась совсем не такой, какой я её представлял. Молодой, живой, даже немного озорной.

— А я, красавчик, главный врач всей этой богадельни.

Мы переглянулись.

— Главврач? — недоверчиво переспросил Панкратов.

— Самая настоящая, — ответила она. — Поэтому если говорю, что ваш товарищ попал в хорошие руки, значит так оно и есть.

Она махнула рукой в сторону двора, где начали разгружать новую двуколку с ранеными.

— Всё, ступайте, ребята, заболталась я с вами. У меня там сортировка идёт, а я стою языком чешу.

После этих слов Елизавета Игоревна шагнула ко мне, игриво ущипнула за щёку и начала спускаться с крыльца. По пути она едва слышно пробормотала себе под нос:

— Ух, щёчки–яблочки… была бы я помоложе…

Странно, но всего пары фраз оказалось достаточно, чтобы напряжение, державшее нас последние часы, немного ослабло. Мы сделали всё, что могли. Дотащили Косулю до города. Довезли его живым. Передали врачам. Теперь его судьба находилась уже не в наших руках.

Мы вышли за ворота госпиталя и сразу окунулись в совершенно другую жизнь. Если внутри кирпичного здания ещё сохранялось ощущение какого–то порядка, то за чугунной оградой начинался город, который явно чувствовал приближение большой беды и уже не очень понимал, как на неё реагировать.

— Матвей, ты знаешь, где комендатура? — спросил я.

Панкратов уверенно свернул направо.

— За мной, — коротко сказал он. — Тут недалеко.

Матвей шагал впереди, время от времени поглядывая по сторонам, словно сверяясь с какими–то одному ему известными ориентирами, а мы молча следовали за ним, неся на плечах опустевшие самодельные носилки. Выбрасывать их никто даже не подумал. Эта нехитрая конструкция из жердей, одеял и веревок так здорово выручила нас, что рука не поднималась оставить её где–нибудь у госпитальной ограды.