Круглов и Седых повели пленных к дороге. Я глянул на эту «композицию» и оторопел — зрелище было настолько сюрреалистичным, что пройти в таком виде разведчики могли лишь до ближайшего патруля: двое расхристанных красноармейцев конвоируют связанных милиционера и чекиста.

— Зима! — позвал я.

— Чего? — буркнул сержант, дергающий затвор старенькой винтовки.

— Ты это видел? — спросил я, выделив голосом слово «это».

Зимин глянул в указанном направлении и первые несколько секунд просто хлопал глазами, не понимая, что я имею в виду. Потом до него дошло…

— Круглов, Седых, стоять! — рявкнул сержант. — Вот же черт… Картинка, если без мата выражаться, весьма впечатляющая! Мишка, сними с этих уродов гимнастерки! Пусть в нательных рубахах идут. Так у них вид попроще будет. И не забудьте шпиону кляп вставить! А то начнет орать при посторонних, что он представитель советской власти…

Перед уходом Зимин подошёл ко мне и тихо сказал.

— Вовка, давай без геройства. А то я видел, как ты пистолет в кармане лапал. Сдай Косулю врачам, узнай, что с ним, и сразу к комендатуре. По дороге никуда не сворачивай. Если увидишь что–нибудь подозрительное — запоминай, но не лезь.

— Ладно, Зима, — вздохнул он. — Ты тоже себя береги. И ребят.

— Прорвемся, — усмехнулся Зимин. — Всё, разошлись.

Мы вчетвером подняли носилки. Панкратов и Климчук сзади, я с Кулешовым впереди. Жерди положили на плечи. Матвей вывел нас с заросшей травой улочки на мощеную улицу с двух–трехэтажными домами, и уверенно повернул в сторону центра. Под ногами хрустело стекло. Мостовая была буквально усыпана осколками. После подрыва складов ударная волна, видимо, прошла по всему городу, вышибая окна и двери, снося деревья, срывая вывески с магазинов, опрокидывая афишные тумбы.

— Держимся правой стороны, — сказал Панкратов. — Здесь переулками пройдём, но потом все равно придется на Советскую улицу выйти. Она центральная, поэтому на ней точно будут патрули. Но с носилками нас не должны сильно мучить.

— Не должны, — усмехнулся Кулешов. — В армии всё обычно начинается со слов «не должны», а кончается «кто же знал».

— Коля, не ной, — сказал Климчук. — Лучше держи плечо ровнее, а то жердь гуляет.

— Это не жердь гуляет, это город под ногами после взрыва шевелится, — грустно ответил Кулешов.

Ночной Пинск не был охвачен паникой. Это сразу бросалось в глаза. Паника — это когда люди бегут, бросают вещи, кричат, давят друг друга, не слушают команд, теряют детей, хватаются за чужие телеги и готовы убить за место у переправы. Здесь было другое. Сильнейшее напряжение. Город стиснул зубы. Встреченные нами люди двигались быстро, смотрели настороженно. Отовсюду, не смотря на позднее время, слышался стук молотков — жители заколачивали выбитые окна кто чем мог — досками, фанерой, покрывалами, даже скатертями. В нескольких местах подростки сгребали битое стекло с середины улицы к обочине, чтобы могли проехать машины и подводы.

На первом перекрёстке стояли милиционеры с винтовками. Молодые мужики, лет по тридцать, худощавые, лица напряженные. Один из них поднял руку.

— Стой! Кто такие? Куда идёте?

Мы остановились. Носилки качнулись, Косуля тихо застонал.

— Разведчики семьдесят пятой стрелковой дивизии, — сказал я. — Несём тяжелораненого в госпиталь. Сопровождающий — красноармеец Сошников.

Милиционер подошёл ближе, почуял запах гниения и сразу изменился в лице.

— Он точно живой?

— Пока живой, — ответил я. — Но надо торопиться.

— Документы покажи.

Я осторожно поправил жердь на плече, полез в карман гимнастёрки и достал комсомольский билет. Милиционер взял, поднёс к глазам. Света почти не было, только зарево отражалось в облаках, поэтому было непонятно, что он там сможет прочитать. Мужик щурился, морщился, и через десяток секунд таких усилий сдался — вернул билет.

— Идите. Вам до главной улицы, а потом налево. Смотрите под ноги — тут везде стекло.

— Спасибо, — сказал Панкратов.

— Немцы далеко? — вдруг спросил второй милиционер.

Мы с Кулешовым переглянулись.

— Основные силы у Малориты, — ответил я. — Но передовой отряд мы встретили в Клённиках.

Милиционер кивнул.

— Я передам начальству.

Пошли дальше.

Косуля открыл глаза через квартал. Его голова мотнулась на носилках, взгляд поплыл по тёмным фасадам, по одеялам в окнах, по красному небу.

— Далеко еще? — спросил он.

— Уже почти пришли, — ответил я.

— Ты это… уже говорил, я… помню… — медленно, с длинными паузами, произнес Косуля.

Кулешов судорожно сглотнул и сказал, чтобы успокоить товарища:

— Тарас, ты держись. Врачи тебя быстро на ноги поставят.

— На ногу, — поправил Косуля и сам едва заметно усмехнулся.

Климчук буркнул:

— Пулемётчику и одной ноги хватит, если руки целые.

— Вот видишь, Тарас, — сказал я. — Мы твое место во взводе сохраним. Так что не вздумай помирать, а то обижусь.

— Хрен с тобой, Володь… — прошептал Косуля. — Не помру, раз ты обидишься…

Потом снова провалился в забытье.

На втором перекрёстке, у поворота на Советскую улицу, нас остановил военный патруль. Трое молоденьких красноармейцев и младший лейтенант. Все усталые, злые, с винтовками наготове. У младшего лейтенанта на щеке свежая царапина, на воротнике гимнастёрки темнело пятно крови.

— Стоять! Кто такие? — ломающимся юношеским баском грозно (как ему казалось) прокричал младлей.

— Разведчики семьдесят пятой стрелковой, несём раненого в госпиталь, — спокойным будничным тоном сказал я.

— Семьдесят пятая? Она же должна быть… — потер пальцем лоб над бровью младлей.

— В Малорите! — подсказал я, сам не поняв — это он меня сейчас так незамысловато проверял или реально не сразу вспомнил пункт постоянной дислокации дивизии.

— А что вы тогда здесь делаете? — не унимался младлей.

Я заметил, что его бойцы покосились на командира с осуждением — им явно не понравилось, что тот докопался до красноармейцев, несущих в госпиталь раненого товарища на своих плечах.

— Выполняем задание командира дивизии генерала Недвигина! — отчеканил я. — В ходе его выполнения наш товарищ получил тяжелое ранение.

— А оружие ваше где? — продолжил форменный допрос неугомонный младший лейтенант.

— В пункте временной дисклокации! — снова отчеканил я. — Согласно устава патрульно–постовой службы!

Я нес какую–то чудовищную ахинею, но четким и уверенным тоном. И это подействовало — младлей на мгновение оторопел, затем вопрос про оружие решил замять, перейдя к следующему пункту «программы»:

— Предъявите документы!

Я снова достал комсомольский билет. Младший лейтенант снял с портупеи электрический фонарик и поднёс его к документу.

— Сошников Владимир Михайлович, — прочитал младший лейтенант. — Красноармеец. Взносы за июнь уплачены.

Он вернул билет и молча постоял несколько секунд, придумывая новую придирку.

— Сошников, а почему твоя форма в таком непотребном виде?

Красноармейцы за спиной младлея заворчали еще громче, я уже смог разобрать отдельные слова: «Вот, блин, докопался до ребят».

Услышал эти слова и младший лейтенант. Он зыркнул через плечо, от чего ворчание подчиненных утихло.

Я устало вздохнул и сказал:

— Мы два дня с боями пробивались в Пинск из Малориты. По лесам и болотам. Простите, если не успел гимнастёрку погладить и свежий подворотничок пришить! Непременно всё это сделаю, как только отнесу раненого товарища в госпиталь.

Старший патруля взглянул на Косулю. Тарас в этот момент захрипел. Запах от повязки исходил такой, что даже неспециалисту становилось понятно — человек очень тяжело ранен.

— Ладно, идите, — наконец смилостивился лейтенант. — По этой улице прямо, метров триста, справа чугунная ограда, за ней кирпичный дом. Это и будет гарнизонный госпиталь.

— Спасибо, товарищ младший лейтенант, — церемонно произнес я.

Госпиталь оказался именно там, куда послал неугомонный патрульный. Большое старинное кирпичное здание, с высоким первым этажом, широкими арочными окнами, массивным крыльцом и двумя боковыми крыльями. Построили его явно задолго до «исторического материализма», то есть — при «проклятом царском режиме». Тогда люди ещё верили, что толстые стены, правильная форма потолка, широкие коридоры и просторные палаты дают огромный бонус к любому лечению.