Мы загрузились в грузовик и с черепашьей скоростью поползли дальше. Километра через два лес вокруг дороги вдруг расступился, и мы выехали на большую поляну. Слева, у кромки небольшой берёзовой рощи, стояли две телеги, запряжённые лошадьми — вожжи привязаны к стволам деревьев. Животные тряслись, дергались, явно неоднократно пытались ускакать с этого места — земля возле них была изрыта копытами, но постромки держали крепко.

Вокруг телег, среди разбросанных мешков и узлов, лежали тела.

Я насчитал пять. Двое мужчин лет сорока, две женщины того же возраста, одна старуха в чёрном платке. Они лежали в разных позах: кто на спине, кто ничком, кто на боку.

— Глуши, — сказал Зимин и растерянно помотал головой, прошептав себе под нос: — Что, черт возьми, происходит?

Я заглушил мотор. Стало слышно, как где–то в лесу кричат потревоженные птицы.

Зимин вылез из кабины, озираясь по сторонам, я последовал за ним. Красноармейцы не стали без команды покидать кузов, но взяли оружие наизготовку.

— Гриша, иди сюда! — Зимин позвал Гаврилюка. — Посмотри следы, может поймешь, что здесь случилось.

Гаврилюк выпрыгнул из кузова и пошёл к телам, низко пригибаясь, словно под обстрелом. Мы с сержантом двинулись следом.

Первая женщина лежала лицом в траву. На спине, на выцветшей кофте, — три дырки. Мужчина рядом лежал на боку. Ладонь прострелена, словно он ей заслонялся от пуль, но не помогло — на груди темнели четыре отверстия, все в районе сердца.

Вторая женщина уткнулась лицом в развороченный узел с каким–то барахлом. Второй мужчина лежал отдельно, метрах в пяти, у кустов. Видно, пытался убежать, но пули оказались быстрее.

Старуха полусидела на краю телеги — ноги свисали, спина упиралась в большой мешок.

Раны на всех аккуратные, плотными «осыпями». Одинаковый почерк — в упор, короткой очередью, без промаха.

Гаврилюк присел на корточки возле тела мужчины, осмотрел, пощупал, перешел к старухе, повторил «процедуру». Обошел всю поляну, глядя под ноги, пару минут всматривался в кусты, и, наконец, подошёл к Зимину.

— Это была одна семья — тот старик на дороге — глава, эти мужики — его сыновья — по лицам видно сходство. Их убили несколько часов назад, — сказал он негромко, — окоченение уже сошло. Гильзы в траве — такие же, как на месте нашей дневной стоянки. Лошади простояли здесь всю ночь. Полчаса назад их что–то напугало — они стали рваться из постромок.

— Значит, та лошадь сумела вырваться? — спросил я, кивнув в сторону, откуда приехали. — А эти не смогли…

Гаврилюк еще раз посмотрел в сторону кустов, повернулся ко мне и тихонько сказал:

— Поблизости волки. Пришли на запах крови. Лошади их почуяли и взбесились. Одной удалось сбежать.

— Значит, перебили крестьян еще ночью… — задумчиво произнес Зимин. — А я–то, увидев труп старика, решил, что мы почти догнали диверсантов. Гриша, а деревня рядом?

— Нет, товарищ сержант! — твердо ответил Гаврилюк. — Не ближе, чем в десяти километрах — крестьяне после дневного перехода на постой встали.

— Странно, что детей нигде не видно! — заметил я. — У крестьян обычно много детишек. А тут… Отцы и матери присутствуют, дедушка с бабушкой тоже… были. А детей нет!

— Так ты на возраст убитых посмотри, Вовка! — ответил сержант. — У них, небось, дети уже взрослые!

— Старшие дети — да, взрослые, лет по двадцать, наверное, — согласился я. — И живут, наверняка, уже отдельно. Но должны быть и младшие! Гриша, что скажешь, следы детей есть?

— Нет, товарищи, непохоже, чтобы здесь дети были! — качнул головой Гаврилюк. — Так–то Владимир прав — ребятишек должна быть куча — тут же две семейные пары во вполне еще детородном возрасте. У меня самого пять младших братьев и сестер. И четыре старших…

— Загадка, — пробормотал сержант.

— Что будем делать, Зима? — спросил я, наклонившись к самому уху сержанта. — Нельзя здесь тела оставлять, на поживу зверью.

— Не трави душу, Вовка! — так же тихо ответил Зимин. — Сам знаю, что это не по–человечески. Но что поделать? Начнем их хоронить — время потеряем! Так что, заткнись и лезь за руль! Этот грех я на себя возьму!

Он повернулся к грузовику и скомандовал:

— Погнали!

Я, скрепя сердце, сел за руль, завёл мотор. Лошади на поляне продолжали тревожно прядать ушами. Одна жалобно всхрапнула, когда мы тронулись с места.

От автора:

Конторович и Гуров отправляют современного сапёра в 1941-й — к мосту, который нельзя отдать немцам.

https://author.today/reader/597720

Дорога стала чуть получше — чувствовалось, что ей пользовались, хотя и не каждый день. Если утром мы едва ползли со скоростью пешехода, то теперь грузовик, можно сказать, «летел» — с «бешеной» скоростью' под тридцать кэмэ в час. Изредка колёса все–таки проваливались в рытвины, кузов кренился то влево, то вправо, и бойцам в кузове приходилось хвататься за борта, чтобы не вывалиться. Я вцепился в руль обеими руками, стараясь объезжать самые глубокие ямы, но манёвр удавался далеко не всегда — просёлок был узок, как окоп, и зажат между двумя стенами леса.

Прошло несколько часов. Солнце почти подобралось к зениту, сквозь кроны пробивалось яркие световые столбы. Одуряюще пахло хвоей. Над дорогой вилась мошкара, то и дело оставляя на лобовом стекле кляксы.

Зимин сидел рядом со мной в кабине, уперев автомат в пол разложенным прикладом, и молча смотрел вперёд. Его лицо было хмурым и сосредоточенным. После того, что мы увидели на поляне, говорить не хотелось. Слишком много смертей за одно утро. И все — не солдаты, не бойцы, а простые крестьяне, которым просто не повезло оказаться на пути у фашистских мразей.

Панкратов возвышался в кузове, уперев сошки «МГ–34» в крышу кабины и обозревал окрестности. Именно он первым увидел новую угрозу.

— Командир! — нагнувшись к открытому окошку, крикнул Панкратов, перекрывая шум мотора. — Дым! Справа от дороги, в стороне!

Зимин, привстав с сиденья, вгляделся в просвет между деревьями.

— Где?

— Да вон, над лесом! Километра полтора, не больше!

Я на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел направо. Над морем зелёных крон действительно поднимался столб дыма. Не чёрный, густой и маслянистый, как от горящего грузовика или танка, а серый, с белыми прядями.

— Вижу, — сказал Зимин. — Похоже, что горит дом или сарай.

— Проверим? — спросил я, не сбавляя хода.

— Будет поворот — глянем, — ответил Зимин. — А сейчас куда соваться? Лес сплошной…

Через некоторое время Зимин вдруг положил руку мне на плечо.

— Тормози! Вон, смотри!

Справа показался ответвление дороги, которое уходило в лес и сразу терялось за толстыми стволами сосен.

Я притормозил напротив поворота.

— Григорий! — позвал Зимин. — Пойди, глянь!

Гаврилюк выпрыгнул из кузова и подошёл к повороту. Присел на корточки, посмотрел отпечатки колес, глянул вглубь леса.

— Видны следы телег, товарищ сержант, — доложил он. — И отпечатки шин автомобилей. Тех же, что были на поляне.

— Значит, они там, — сказал Зимин. — Сворачиваем. Только медленно, Вовка. Бойцы, смотреть в оба!

«Опель» с трудом втиснулся в поворот и пополз, цепляя бортами лапы елей.

Минут через десять запахло гарью. Сначала едва–едва, потом всё сильнее. Пахло горелым деревом, как от костра.

Зимин, хлопнул меня по руке.

— Стой, Вовка! Чувствуешь? — спросил он полушёпотом.

— Либо там большой костер жгут, либо… — ответил я так же тихо.

— Дальше пойдем пешком, глуши мотор! — Зимин выбрался из кабины. — Бойцы, разойтись в цепь, двигаться перебежками. Гаврилюк, Круглов и Панкратов — левый фланг, Кулешов, Климчук и Сошников — правый. Добрынин, Седых — остаетесь с Тарасом.

Мы двинулись дальше — короткими перебежками от дерева к дереву. С каждым шагом запах гари усиливался. Лес начал редеть. Впереди замаячил просвет — большая поляна. А на ней какие–то строения.