— Как ты это всё потащишь? — усмехнулся я. — Тут одни только патроны килограмм на двадцать тянут!

— А–а–а, своя ноша не тянет! — отмахнулся Панкратов, пытаясь завернуть всё это «добро» в кусок брезента.

«Опель» спрятали рядом, чуть дальше и ниже, в небольшой ложбине, где густой подлесок закрывал кузов почти полностью. Круглов загнал туда грузовик задним ходом. Из кузова выгрузили всё необходимое. Автоматы, два «МГ–34», пистолеты. Карабины решили оставить. Боеприпасы распределили поровну: каждому досталось, кроме автоматных магазинов, по две ленты к пулемету. Консервы сложили в несколько вещмешков. Каждый получил столько, сколько мог нести, не рухнув под тяжестью. Досталось и пленным — на них тоже навьючили по огромному свертку. Но всё равно — большую часть трофеев пришлось оставить в грузовике, тщательно укрыв под брезентом и ветками.

Затем мы тщательно замаскировали стоянку. Набросали сверху еловых лап, воткнули поблизости тонкие молодые деревца, засыпали следы колес хвоей и рыхлой землёй. Гаврилюк несколько раз отходил к дороге, смотрел оттуда и возвращался с новыми замечаниями. То слишком ровная линия борта угадывалась между елями. То лобовое стекло «Опеля» блеснуло на солнце. То колея от колёс просматривалась и требовала новой порции хвои. Кубанец работал спокойно, без суеты, но с такой придирчивостью, что через двадцать минут технику действительно стало трудно заметить даже с расстояния в двадцать шагов.

Панкратов напоследок подошёл к замаскированному броневику и зачем–то поправил еловую лапу на лобовом листе.

— Надо место запомнить, — сказал он. — Вдруг вернемся.

— Я запомнил, — ответил Гаврилюк. — Не волнуйся, Матвей. Три кривые сосны у дороги, сухая берёза с раздвоенной вершиной, болотце справа. Не потеряем.

— А если немцы найдут? — с печалью в голосе продолжил Панкратов.

— Матвей, хватит уже душу травить! — сказал Зимин. — Бери свой «дрын» и становись в строй.

Панкратов последний раз посмотрел на зелёную кучу, под которой угадывался броневик, и поднял пулемёт на плечо.

— Эх, хорошая была машинка, — сказал он. — Недолго я барином поездил.

— Барином ты и так не выглядел, — ответил Круглов. — С такой квадратной рожей, как у тебя, бар не было.

— А ты откуда можешь знать, какие были баре? — огрызнулся Панкратов. — Ты же после революции родился.

— На картинке в музее видел! — с ноткой гордости в голосе ответил Круглов. — Нас как–то из школы водили…

Я тихо рассмеялся. Через пару секунд меня поддержал Зимин. Мгновением позже ржали уже все. Смех вышел горький, но полезный. Он снял напряжение, чтобы люди могли двигаться дальше.

Проржавшись, сержант посмотрел на наручные часы.

— Время — четырнадцать ноль семь, — сказал Зимин. — Значит, до темноты успеем добраться, если где–нибудь опять не встрянем. Гаврилюк!

Кубанец подошёл бесшумно, словно всё время стоял рядом.

— Гриша, пойдешь первым, — велел Зимин. — Веди так, чтобы не влететь в болото, и не завязнуть в буреломе. Справишься?

Гаврилюк посмотрел на солнце, потом на лес, прислушался к далёкой канонаде и ответил:

— Справлюсь, товарищ сержант. Болота обойдём севернее. Там есть сухая гряда, я её по лесу вижу: сосна высокая, мох белый, земля песчаная.

— Тогда порядок такой, — сказал Зимин, поворачиваясь к бойцам. — Впереди Гаврилюк. За ним Сошников. Потом я. Пленные в середине, под охраной Климчука и Кулешова. Панкратов с пулемётом — замыкающим. Круглов, Седых — смотрите по сторонам. Разговоры прекратить. Курорт закончился. Идём быстро, но без топота. Упали — поднялись. Устали — терпим. Вопросы?

Вопросов не было.

Гаврилюк первым нырнул в чащу, выбирая путь между соснами и зарослями папоротника. За ним пошёл я, чувствуя, как сразу изменился ритм движения. На машине дорога сама диктовала направление и скорость: колеи, повороты, ямы, подъёмы. При ходьбе лес становился живым противником. Он цеплял ветками, прятал под мхом корни, подсовывал кочки, внезапные ямы, сухие сучья, которые хрустели под ногой громче выстрела. Он мешал идти быстро, но одновременно скрывал нас от вражеских глаз.

Сначала шагалось легко. После тесного броневика ноги даже радовались движению. Плечи, правда, быстро напомнили о себе: автомат, подсумки с магазинами, вещмешок с патронами и консервами, пулеметные ленты. Всё это весило не так уж много по отдельности, но через двадцать минут превратилось в одну общую тяжесть, натирающую ключицы ремнями, тянущую к земле. Панкратову было хуже: он нёс «МГ–34» и большую часть боезапаса. Матвей молчал, но по тому, как он переставлял пулемёт с одного плеча на другое, было понятно, что даже его медвежья сила не бесконечна.

Пленные шли в середине. Климчук держался рядом, то подталкивая их, то показывая стволом направление. Иногда водитель спотыкался, и сапёр молча подхватывал его за воротник, не давая упасть. Не из жалости, а чтобы не терять время.

Лес постепенно становился гуще. Высокие сосны сменились берёзами, ольхой, осиной, елками, орешником. Под ногами лежал толстый слой листьев, влажный внизу и суховатый сверху. В низинах начинались участки болотного мха, пружинистого, обманчиво ровного. Гаврилюк обходил их заранее, иногда останавливаясь, приседая и касаясь земли ладонью. Он не пользовался компасом, не сверялся с картой каждую минуту, а словно чувствовал местность всем телом. Где другой увидел бы просто деревья, он видел плотность грунта и скрытые тропы зверья.

— Гриша, — негромко сказал я, когда мы на минуту остановились у поваленной берёзы, соображая, как ловчее через нее перелезть. — Ты уверен, что мы правильно идем?

— Уверен, — ответил следопыт. — Слышите канонаду? Она правее, но нам прямо на неё выходить нельзя. Мы возьмём немного левее, потом повернём. Сделаем небольшой крюк, но без боя к своим выйдем.

— Ты, выходит, по звукам стрельбы ведёшь?

— По звуку, по солнцу, по земле. И ещё по лесу. Тут сухая гряда тянется почти туда, куда нам надо. Дед говорил: в лесу дорога не всегда та, где люди ходят. Иногда дорога — там, где вода не стоит.

— Умный у тебя дед был.

Гаврилюк едва заметно улыбнулся.

Канонада становилась громче. Теперь отдельные разрывы уже не сливались в общий гул. Можно было различить серии: несколько тяжёлых ударов подряд, пауза, потом частая дробь чего–то более лёгкого, затем снова залп батареи. Иногда над лесом прокатывалась взрывная волна, и с веток на голову сыпались сорванные листья. Птицы замолчали. Только комары и мошка не обращали внимания ни на войну, ни на нашу спешку.

Чем дальше мы уходили от дороги, тем отчётливее становилось ощущение, что до своих уже недалеко. Не потому, что лес менялся или мы увидели какие–то признаки советских позиций. Канонада впереди была уже не далёкой угрозой, а ориентиром для движения. Где–то там, за полосой деревьев, сражались с врагом люди, которым нужна была наша информация.

Но вместе с этим ощущением близости росло другое, гораздо более тяжёлое: времени почти не осталось. Каждый пушечный выстрел впереди был не просто очередным звуком боя, а отсчётом. Каждая минута в лесу, каждый обход болота, каждая остановка на передышку означала, что где–то там у наших меньше снарядов, меньше патронов, меньше живых людей. И мы всё ещё шли. Не бежали, не ехали, не летели — шли, продираясь через чащу, ведя связанных пленных, таща оружие, боеприпасы и правду, которая могла оказаться нужной слишком поздно.

Канонада впереди уже перестала быть просто направлением. Она стала стеной, за которой угадывались разбитые окопы, уставшие бойцы и командиры. Лес становился светлее, местами переходил в старый сосняк с ровными красноватыми стволами, уходящими вверх так высоко, что кроны казались тёмной, почти неподвижной крышей. Под ногами хрустел белый мох, пахло нагретой смолой, сухой хвоей и гарью, которая тянулась с запада едва уловимой дымкой, будто война уже успела пропитать воздух насквозь. Где–то впереди, чуть правее направления нашего движения, почти безостановочно били орудия. Иногда отдельные разрывы ложились так близко, что земля под сапогами еле заметно вздрагивала, а с веток сыпались сухие иголки.