— Сам понимаю, — буркнул я. — Но как же хочется не прятаться, а врезать по этим гадам от всей души.

— Дадим, когда будет смысл! — сержант посмотрел на меня и коротко кивнул.

В такие моменты он напоминал не двадцатипятилетнего сержанта, а старого матерого офицера, прошедшего через десяток горячих точек — в нем вдруг проступала усталость человека, вынужденного каждый час выбирать между плохим и очень плохим.

Немецкие машины показались через пару минут. За это время Гаврилюк успел подмести выезд с дороги.

Четыре «Опеля–Блиц» с пехотой в открытых кузовах, двигались неспешно, но уверенно. Солдаты в касках, с карабинами между колен, не ожидали опасности. Они проезжали настолько близко, что я слышал отдельные немецкие слова, стук прикладов об пол, кашель, смех. Водитель первого грузовика на секунду повернул голову к нашему укрытию, и мне показалось, что он смотрит прямо на меня. Прямо за ним, у переднего борта стоял унтер и разглядывал лес с ленивым любопытством туриста.

Я стоял за елкой в десяти метрах от дороги и видел их лица. Молодые, веселые, запыленные, с обветренными щеками. Самые обычные парни. Пришедшие на мою землю, чтобы уничтожить мой народ. Мы могли бы врезать сейчас по ним из всех стволов, положить пару десятков человек, если повезёт. Но остальные рассредоточатся, прижмут нас огнем и начнут загонять, как дичь.

Замыкающий грузовик притормозил возле нашего съезда. Я похолодел и успокоился одновременно. Палец лёг на спусковой крючок автомата. Седых едва заметно сместил ствол «МГ». Климчук сильнее наступил пленному на спину. Немец под сапогом тихо замычал, и сапёр, наклонившись к нему, прошептал:

— Дёрнешься — башку прострелю, урод!

Пленный, конечно, слов не понял, но интонацию уловил и замер.

Из грузовика на дорогу спрыгнул немецкий солдат. В кузове кто–то громко крикнул «Pisser!». Сразу несколько человек начали ржать. Немец сделал несколько шагов к обочине, остановился, расстегнул штаны и начал ссать, совершенно не подозревая, что на него смотрят сразу несколько автоматных стволов. Ситуация получилась до идиотизма обыденной и смертельно опасной одновременно. Ещё три шага — и он увидел бы следы шин, уходящие в лес. Ещё один внимательный взгляд — и заметил бы обломанные ветки.

Зимин медленно повернул голову ко мне. В его глазах читался вопрос: что делать? Я едва заметно помотал головой — ждем.

Немец закончил журчать, застегнул ширинку, плюнул в траву и вернулся к грузовику. Ему протянули сразу несколько рук и буквально втащили в кузов, под новый выкрик «Eingepisster» и многоголосое ржание. Через несколько секунд «Опель» снова тронулся. Пыль медленно потянулась за ним по дороге, оседая на траву и нижние ветки елей.

Мы не двигались, пока звук моторов не удалился. Зимин выдержал ещё несколько минут, потом поднял руку.

— Гаврилюк, дорогу проверь, — тихо приказал он. — Остальным оставаться на местах.

Кубанец скользнул к обочине, выглянул за поворот и вернулся.

— Ушли, товарищ сержант, — доложил он. — Дозора позади не оставили.

— Это наверняка не последние, — сказал я.

— Не каркай, Вовка, — ответил Зимин. — Сам знаю…

— Я не каркаю, а намекаю, что пора задуматься о смене транспорта.

— Предлагаешь двигаться дальше на «своих двоих»? — Зимин глянул на меня с мрачной усмешкой, потом махнул рукой бойцам. — Все сюда! Будем думать…

Бойцы подтянулись к броневику. Климчук остался рядом с пленными, но тоже слушал, повернув голову. Кулешов сел на подножку и положил автомат на колени. Круглов вытер лоб рукавом, хотя в лесу было не жарко. Седых стоял чуть в стороне и смотрел на дорогу так, будто хотел прожечь взглядом все немецкие следы разом. Панкратов перегнулся через бортик башни. Зимин провёл ладонью по усам и посмотрел на нас по очереди. На его лице появилось то выражение, которое я уже видел несколько раз: решение созрело, осталось только произнести его вслух.

— Дальше ехать нельзя, — сказал Зимин негромко, но очень твёрдо. — Немцы появляются слишком часто. Третья колонна за день. Следующий раз можем не увернуться. А ведь мы еще до шоссе не доехали. Наш броневик хорошая штука, но он слишком заметен. Грузовик тем более. Предлагаю бросить технику и дальше идти пешком. Лесом до Малориты восемь–девять километров.

Лицо у Панкратова стало таким обиженным, будто у него отбирали не машину, а родного коня.

— Командир, ты точно хочешь бросить броневик? — спросил он, стараясь говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул. — Мы же его с боем взяли. Он целый. На ходу. С пулемётом, с бронёй. Да мы с ним через любые немецкие позиции прорвемся!

— Матвей, нам не прорываться надо, с шумом и стрельбой, а доставить важные разведданные генералу Недвигину, — ответил Зимин.

— Так на броневике мы быстрее до него доберемся! — упорствовал Панкратов.

— По дороге — да. Но по дороге, где одна за другой шастают немецкие колонны, — нет. А через лес он не пройдёт. На болоте сядет. На первой же узкой тропе застрянет. А если встретим своих, они с перепугу влепят по нему из всего, что есть, потому что на борту немецкий крест. Ты хочешь объяснять каждому расчёту «сорокапятки», что внутри сидят свои?

Панкратов сжал челюсти и посмотрел на меня, словно надеялся, что я вступлюсь за броневик. Я прекрасно понимал его чувства. После нескольких дней ада, боёв, потерь, ночёвок в лесу, трофейный «Sd.Kfz. 221» казался не просто машиной. Он был воплощением огневой мощи, маленьким островком уверенности в мире, который разваливался на глазах. Бросать его было почти физически больно.

— Зима прав, — сказал я. — Очень хочется сохранить машину, но дальше она нас скорее погубит. Немцы уже плотно ходят по дорогам. Если мы снова нарвемся, то нам хана. А лесом за несколько часов дойдем. До своих недалеко.

Панкратов глухо выдохнул.

— Понимаю, — сказал он. — Только всё равно жалко.

— Всем жалко, — ответил Круглов. — Я бы и «Опель» не бросал. Хорошая машина. Но если нас вместе с хорошей машиной сожгут, толку от неё будет немного.

— Вот именно, — сказал Зимин. — Решение принято. Технику прячем. Забираем только то, что можем унести: оружие, боеприпасы, консервы, медпакеты. Лишнее оставляем. Пленных ведём с собой. Климчук, с немцев глаз не спускать. Если попытаются бежать или шуметь — стреляй.

— Понял, товарищ сержант, — ответил сапёр. — Будут идти тихо. Я им доходчиво объясню.

Один из пленных, молодой водитель броневика, поднял голову и внимательно посмотрел на нас, пытаясь понять по интонациям, что происходит. Может быть, он уже догадался, что машины бросают, и в его глазах мелькнула надежда: без техники, пешком, с пленными, русские становятся слабее. Климчук заметил этот взгляд и легонько толкнул немца стволом в затылок.

— Не радуйся, — сказал он. — Ножками пойдёшь. Полезно для здоровья.

Мы быстро обошли окрестности и выбрали место для стоянки техники — чуть дальше от дороги, за старым ельником и буреломом, в густом малиннике. Сначала туда загнали броневик. Я сел за руль, Гаврилюк шёл впереди, выбирая путь между корнями, мхом и кочками. Он показывал рукой, где грунт плотнее, где лучше повернуть, где под колёсами скрывается яма. Приходилось почти ползти, чтобы не сломать молодые деревца слишком заметно и не оставить прямую дорожку от просёлка.

Я поставил «Sd.Kfz. 221» между тремя елями так, что его низкий корпус почти полностью спрятался за зелёными лапами. Наступила странная тишина, в которой броневик, только что живой, ревущий и послушный, вдруг превратился в холодную железную вещь, оставленную в лесу.

Панкратов не сразу вылез из башни. Он стоял там, по пояс наружу, оглядывая бросаемую машину. Потом медленно провёл ладонью по кожуху «МГ–34».

— Пулемёт снимем? — спросил он.

— Снимем, — ответил Зимин. — Еще один «МГ» нам пригодится.

— Вот и хорошо, — радостно сказал Матвей. — А то совсем душа болит.

Он снял «МГ» с крепления, вытащил все магазины–«улитки», аптечку, флягу, запасные стволы, нашел в ЗИПе сошки.