— Работает. Но там завал. Каждые десять минут кто–то прибегает с донесением, кто–то требует машины, кто–то ищет штаб, кто–то потерял свой полк. Милиция тоже на ногах. Ловят мародёров, проверяют подозрительных, помогают с беженцами.

— А ты в это время командиров немцам сдаёшь, — сказал я.

Падалецкий опять опустил голову.

— Кто ваша цель? — спросил Зимин. — Про кого ты хотел диверсантам рассказать?

Шпион нервно сглотнул.

— Сегодня вечером в Пинск должен прибыть начальник штаба Четвёртой Армии полковник Сандалов, — сказал он. — Я должен был передать ликвидаторам место и время.

Зимин медленно выпрямился.

— Вот, значит, как… Кто–нибудь еще знает об этом? Кому ты успел передать эту информацию?

— Встретился со своим куратором, рассказал ему. Он велел ехать сюда, сообщить сведения ликвидаторам.

— Кто твой куратор? — резко спросил Зимин.

Падалецкий зажмурился, словно от удара.

— Он работает писарем в штабе флотилии. Его зовут Василий Мельников.

— Опиши внешность! — сказал Зимин.

— Лет тридцати, в звании старшины, рыжеволосый. По выговору — чистокровный русский.

Зимин кивнул Седых, чтобы присмотрел за пленником, взял меня за рукав и отвел в соседнюю комнату, где лежал Косуля. Раненый спокойно спал — отвар «бабки» Аксиньи действовал безупречно.

— Что думаешь, Вовка? — спросил Зимин.

— Думаю, надо немедленно ехать в Пинск, — ответил я. — Следует поторопиться с доставкой Тараса в госпиталь. Да и Сандалов под угрозой — у немцев поблизости может быть не одна группа диверсантов.

— Эту мразь с собой возьмем или здесь прикончим? — уточнил Зимин.

— Прикончить его — было бы неплохо, — вздохнул я. — Но он может нам пригодится — он наверняка хорошо знает город, знает, где посты, где удобнее въехать, где можно будет спрятать грузовик.

— А если попытается сбежать?

— Ну, свяжем его, конечно, и кляп в рот. Приставим бойца, чтобы приглядывал.

— Ладно, — медленно кивнул Зимин и, приняв решение, скомандовал: — Погнали!

Мы вышли из сельсовета на крыльцо.

Солнце почти коснулось горизонта. Жара наконец спала. Длинные тени от домов и деревьев пересекли улицу почти целиком, а крыши изб приобрели золотистый оттенок. Над дворами по–прежнему поднимались редкие дымки от летних кухонь. Где–то мычала корова. Если бы не следы недавнего боя возле сельсовета, можно было подумать, что война находится где–то очень далеко.

— Так, парни, едем! — громко сказал Зимин. — Грузите Тараса, только аккуратно. Пленных уложить в кузове, накрыть чем–нибудь, проверить путы, в пасть загнать кляп! Кулешов и Климчук — лично отвечаете за этих ублюдков.

Седых и Гаврилюк осторожно вынесли Косулю. Бережно устроили его в кузове, подложив под спину и голову несколько охапок сена, укрыли найденными в сельсовете одеялами.

Вывели обоих пленников. Гашке шел молча, лишь изредка зыркая глазами по сторонам. Падалецкий заметно нервничал и жалобно смотрел на каждого из бойцов, словно моля о снисхождении.

— Я ведь всё рассказал, — бормотал он. — Вы меня сдадите?

— Нет, блин, медаль дадим и кружку молока, — буркнул Седых. — Радуйся, что вообще живой. Пока…

Падалецкий хотел ещё что–то сказать, но встретился с ненавидящим взглядом разведчика и благоразумно заткнулся.

Возле машины стоял Михалыч. Старик держал в руках холщовый мешок и терпеливо ждал, пока Зимин закончит распоряжаться.

— Вот, товарищ командир, — сказал он, протягивая мешок. — В дорогу собрали.

Зимин заглянул внутрь.

Там лежали несколько краюх хлеба, десяток варёных яиц, кусок сала и завёрнутые в полотенце пирожки.

— Спасибо, дед.

— Да за что спасибо? Чем смогли — помогли! — ответил кладовщик.

Я обошёл «Опель» кругом, проверяя шины и подвеску, глянул, как разместили в кузове людей и груз. Всё выглядело готовым к дороге, но меня не покидало неприятное ощущение.

Словно мы что–то упустили.

Зимин тоже выглядел задумчивым. Он стоял возле кабины и смотрел куда–то поверх крыш деревенских домов, словно пытался увидеть далёкий Пинск.

— О чём думаешь, Зима? — спросил я.

Сержант не сразу ответил.

— Что мы, как заведенные, второй день мотаемся по этим лесам, половину отряда потеряли, сами кучу врагов положили, а конца–края этому не видно. Вот и сейчас — надо ехать по незнакомой дороге в незнакомое место на ночь глядя.

— У нас такая работа, Зима! — тихо сказал я. — Мы же разведка!

Со стороны улицы появилась Аксинья.

Старуха подошла к грузовику, ловко залезла в кузов, наклонилась над Косулей, внимательно его осмотрела, поправила край одеяла.

— Довезите его живым, ребятушки! — попросила повитуха.

— Обязательно довезем, Аксинья Павловна, — я подал старухе руку, помогая ей спуститься на землю — Спасибо вам за всё!

Она только отмахнулась.

— Спасибо вы мне потом скажете. Когда он выздоровеет.

Солнце уже касалось верхушек дальнего леса, когда мы наконец закончили сборы.

Зимин забрался в кабину. Круглов сел за руль. Я залез в кузов и встал у переднего борта, рядом с Панкратовым.

Взревел двигатель.

Михалыч снял свою соломенную шляпу. Несколько женщин перекрестили машину.

«Опель» медленно тронулся с места и покатился по деревенской улице.

Обернувшись, я ещё раз посмотрел на сельсовет, на людей, стоявших возле него, на знакомое уже крыльцо, под козырьком которого несколько часов назад висел убитый председатель. Мы выскочили на дорогу, и вскоре деревня осталась позади.

До Пинска оставалось меньше двадцати километров.

К Пинску мы приехали около десяти вечера.

До полной темноты оставалось ещё немного. Летний день уходил неохотно, цепляясь за край неба яркой полосой красно–оранжевого света, и потому дорога, кусты по обочинам, редкие телеграфные столбы, перекошенные заборы окраинных огородов и тёмные крыши первых домов ещё различались без фар.

Над городом стояло красноватое зарево, широкое, рваное, будто кто–то разложил вдоль реки громадный костёр и теперь подбрасывал туда дровишки целыми вагонами.

Сначала мы почуяли запах. Воняло горящим топливом. Ветер тянул со стороны порта, и от этого казалось, что сам воздух сделался маслянистым, липким, оседал на губах и языке противной горечью.

Я стоял в кузове «Опеля» рядом с Панкратовым и смотрел поверх кабины на зарево. Падалецкий лежал у моих ног, с ремнём на запястьях, верёвкой на ногах и кляпом во рту. Гашке, связанный аналогичным образом, беспокойно ворочался поблизости.

Я пригнулся, схватил Падалецкого за воротник и приподнял над полом. «Опель» как раз переваливал через очередную колдобину, доски под ногами прыгнули, и я едва не выронил шпиона за борт.

— Что это горит? — спросил я, выдернув у него кляп и кивнув на зарево. — Только отвечай прямо, не выдумывай.

Падалецкий посмотрел в сторону города. Красный отсвет лег на его лицо, сделал впалые щёки ещё глубже, а глаза — почти чёрными.

— Топливохранилища Пинской военной флотилии, — ответил он. — Большие цистерны у порта. Если полыхнули хотя бы несколько штук, то гореть будет долго. Там и вода поблизости не поможет.

— Точно знаешь? — спросил я. — Или предполагаешь?

— Все в городе знают, где у флотилии топливо хранится, — быстро ответил он. — Это не такая уж тайна.

Круглов сбросил скорость. Движок «Опеля» заурчал ниже, натужнее. Зимин что–то сказал водителю, Круглов ответил, но слов за шумом мотора я не разобрал. Однако через несколько секунд грузовик остановился.

Сержант неторопливо вылез из кабины, встал на подножке, потянулся, оглядел окрестности

Мы уже въехали на окраину города. По обе стороны дороги тянулись ряды одноэтажных деревянных домов, с палисадниками, и заборами из штакетника. У многих отсутствовали оконные стекла, выбитые взрывной волной при взрыве складов боеприпасов. В темных проемах колыхались занавески, кое–где поверх наличников наспех прибили доски.