— Да как бы они ласты не склеили раньше времени! — усмехнулся я. — Им бы отдохнуть, да и пожрать не мешало!

— Нам, кстати, тоже! — ввернул Круглов. — С утра не жрамши!

— На всех не хватит… — скривился Зимин. — Мы на такую ораву не рассчитывали.

— В грузовике у диверсантов запас консервов был! — припомнил я.

— Тогда так, — Зимин выпрямился и оглядел нас. — Сейчас ночь. Ехать в темноте по незнакомой дороге — верный способ угробить людей и технику. Можно нарваться на засаду, причём не только на вражескую — свои в темноте тоже могут открыть огонь. Кто там будет разбираться, что за люди едут на немецком грузовике? Поэтому — находим подходящее место для привала, выставляем охранение, ужинаем, спим, а с рассветом двигаемся дальше.

— Есть тут одно место, — негромко сказал Круглов. — Мы здесь в мае бывали. Старая вырубка, заросшая молодым ельником. Поляна ровная, как раз для лагеря. Поворот к ней в километре отсюда, но, правда, его почти не видно — не знаю, смогу ли в темноте найти.

— Дуй туда и ищи, — приказал Зимин. — Найдешь — жди нас рядом. А мы сейчас за парнями съездим и вернемся.

Круглов не подвел — нашел нужный поворот — едва заметный просёлок, заросший травой и молодым кустарником. Первым решили пустить грузовик, в качестве своеобразного бульдозера — мотоциклам по зарослям было не проехать. Ветки хлестали по бортам «Опеля», скрежетали по металлу. Колёса вязли в мягкой лесной подстилке, но грузовик уверенно пёр вперед. А «М–72» ехали за ним по слегка приглаженной колее.

Через несколько минут выехали на поляну, окружённую со всех сторон густым ельником. Место было отличное: с дороги не видно, со всех сторон укрыто деревьями, а с воздуха молодая поросль скрадывала силуэты машин.

— Здесь встаём, — скомандовал Зимин, заглушив мотоцикл. — Седых, глуши грузовик. Косуля — пост на проселке. Добрынин — сменишь его через час. Остальным — отдыхать. Панкратов, проверь ящики в кузове — где–то в них должны быть консервы. Найдешь — раздай из расчета одна банка на двоих. Впрочем… хрен с ним — по банке на брата! Мы все сегодня это заслужили.

Я отошёл к краю поляны, и присел на старый пень. Лес вокруг стоял какой–то торжественный. На небе сверкали яркие летние звезды. Диск Луны выглядел почти круглым, с едва заметным «убытком» с правой стороны — полнолуние пришлось в аккурат на 22 июня.

Холодный свет ночного светила заливал поляну, словно прожектор, подчеркивая силуэт грузовика, и тёмные фигуры бойцов, копошившихся в кузове.

Я сидел и смотрел на звёзды. Где–то там, в будущем, осталась моя прежняя жизнь — пятьдесят лет, два года на ЛБС. А здесь мне девятнадцать, и вокруг другая война, ещё более страшная, ещё более беспощадная. Но и здесь у меня появились настоящие боевые товарищи. И здесь у меня появилась цель. И здесь у меня появился шанс — может быть, призрачный, может быть, ничтожный — изменить ход истории.

Панкратов со своими людьми нашли в запасах диверсантов еду и жадно на нее набросились — многие из них не ели со вчерашнего дня, больше суток.

Ко мне подошел Зимин, сунул в руки консервную банку и присел рядом. Что удивительно — насколько я сумел разглядеть в лунном свете — это оказалась русская свиная тушёнка. Я вынул из голенища нож, вскрыл банку и набросился на восхитительно пахнущее мясо.

— Ну что, Вовка, денёк сегодня был долгий, — сержант вскрыл свою банку и тоже принялся уплетать тушёнку.

— Да уж, — ответил я, после длинной паузы, успев умять больше половины. — Кому расскажи — не поверят, что столько событий за один день произошло — утром чуть живьем не закопали, потом опять тот чёртов мост. И ещё неизвестно, что завтра будет.

— Завтра будет Пинск, — сказал Зимин, доедая мясо. — Если, конечно, доберемся.

— Доберемся, — я посмотрел на него. — Обязательно доберемся.

Сержант тихо рассмеялся, хлопнул меня по плечу и поднялся.

— Отдыхай, Вовка. Через два часа твоя смена.

Он ушёл проверять посты, а я остался сидеть на пне, выскребая банку и поглядывая на звёзды. Импровизированный лагерь постепенно затихал — бывшие пленные, смертельно уставшие, державшиеся на ногах только за счет силы воли, попадали где стояли, едва закончив есть.

Где–то возле Малориты рокотала канонада, шел очередной артобстрел, но здесь, в лесу, война казалась чем–то далёким, почти нереальным. Лес жил своей жизнью — ухал филин, трещали цикады, ветер шумел в кронах. И под эти звуки я, сам не заметив как, задремал, прямо в сидячем положении, поставив автомат между колен.

Холод пробрался под гимнастёрку задолго до рассвета. Я проснулся на охапке еловых лап, которые нарубил ножом после того, как сменился с поста. Небо на востоке только начинало сереть, солнце ещё не показалось — стало быть, время — начало четвертого. Пахло сыростью и хвоей, на траве висели капли росы.

Я сел, разминая затёкшие плечи, и увидел Зимина. Сержант уже был на ногах — стоял у капота «Опеля», склонившись над картой. Его хмурое, сосредоточенное лицо, с глубокими складками у рта, в бледных утренних сумерках казалось маской.

Я поднялся, потянулся до хруста в позвоночнике и подошёл к нему.

— Ты чего, не ложился, командир?

Зимин поднял на меня красноватые от недосыпа глаза и хмыкнул:

— Да так, придавил чутка. Час, может, полтора. Хватит. Тут такое дело, Вовка. Людей надо посмотреть. Кого мы с собой тащим, кто чего стоит, на что каждый годен. А ты давай–ка тщательно перетряси кузов «Опеля». Мы же его толком и не осмотрели — не до того было, наспех всё.

Я кивнул, соглашаясь. Действительно, когда два дня назад я захватил этот грузовик у диверсантов, мне было не до дотошного обыска. Забросил в кузов трофейное оружие, трупы красноармейцев и диверсантов, успел увидеть рацию и цинки с патронами — и всё, дальше погнал. Уже потом, когда привел к машине Зимина с разведчиками, мы выгрузили тела, предали их земле, а всё остальное барахло так и лежало неразобранным.

— Панкратов вчера три ящика с консервами нашел. И наверняка там ещё что–то полезное имеется, — добавил Зимин, сворачивая карту. — У таких гадов, как этот Птицын и его шайка, всегда при себе куча снаряжения. Так что, давай, Вовка, действуй. Возьми Мишку Седых и Тараса. А я пока наших новобранцев подниму.

Он повернулся к поляне, где на еловых лапах, свернувшись калачиком или, наоборот, вытянувшись во весь рост, спали бывшие пленные. Набрал в грудь воздуха и зычным командирским голосом скомандовал:

— Подъём! Привести себя в порядок, проверить оружие! Десять минут на всё!

Поляна зашевелилась. Бойцы просыпались, разлепляя глаза, садились на своих лежанках. Слышались стоны — у кого–то затекли мышцы, у кого–то болели раны. Кто–то глухо кашлял в кулак, кто–то щёлкал затвором винтовки, проверяя оружие. Здоровяк Панкратов уже поднялся и молча, без лишних слов, помогал легкораненым встать на ноги — протягивал руку, поддерживал за плечо.

Я тем временем направился к «Опелю». Ещё на подходе в нос снова ударил до сих так и не выветрившийся мерзкий запах разложения. Хотя тела мы выгрузили и похоронили ещё вчера, вонь въелась в доски кузова, казалось, намертво.

Следом за мной подошли Михаил Седых и Тарас Косуля. Седых, потянув носом, сплюнул под ноги и ругнулся сквозь зубы. Косуля молча сдвинул пилотку на лоб, словно это могло помочь.

— Ничего, проветрится, — неуверенно сказал я, хотя понимал, что выветрится такой запах не скоро. — Лезем.

Мы втроём забрались в кузов. Тента не было, мы сняли его накануне. Утренний свет освещал груду оружия и ящиков. Вонища здесь была еще гуще, но деваться некуда.

Первыми вытащили три ящика с чёткими готическими надписями «Sprengstoff». Когда я поддел крышку ножом, Седых присвистнул.

— Ничего себе! Это что ж, взрывчатка?

— Похоже на то, — я внимательно разглядывал содержимое.

Внутри, аккуратно уложенные в деревянные соты, лежали тротиловые шашки — «Bohrpatrone 28», как значилось на упаковке. Каждая диаметром сантиметра три, длиной с ладонь, с готовым гнездом под капсюль–детонатор. В соседнем ящике, — подрывные заряды покрупнее, «Sprengkörper 28», каждый обёрнут в вощёную бумагу. Я прикинул общий вес — килограммов тридцать, не меньше.