— Отличная находка, — сказал я, скорее себе, чем остальным. — Для сапёра это целое состояние.

Седых посмотрел на ящики с некоторой опаской:

— И чего с ней делать будем? Неужели с собой повезем?

— Зимину доложу. Пусть решает. Но такое добро выбрасывать нельзя.

Следующим на свет божий мы извлекли металлический кофр — плоский, с защёлками, выкрашенный в тёмно–серый цвет. Я открыл его и на секунду задержал дыхание. Внутри, в гнёздах, обитых сукном, лежало целое богатство для подрывника: катушка тонкого медного кабеля, два десятка электровзрывателей — аккуратных, с блестящими контактами. И — самое главное — подрывная машинка «Glühzünder 37», чуть более компактнее нашей «ПМ–1». Я осторожно взял её в руки, осмотрел. Клеммы чистые, рукоятка ходит плавно, без заеданий. Рабочая. Полный комплект для того, чтобы в любой момент подорвать что угодно — от моста до железнодорожного полотна.

— Это нам очень пригодится, — сказал я, аккуратно закрывая кофр.

Косуля тем временем вытащил на свет ранцевую радиостанцию — с ребристыми корпусами аккумуляторов и складной штыревой антенной. На корпусе белела надпись: «Torn.Fu.d2».

— Глянь–ка, Володя! — Тарас повертел находку в руках. — Это ж ихняя рация?

— «Телефункен», — кивнул я. — Переносная. Тут и аккумуляторы, и запасные лампы, и телеграфный ключ Морзе, и головные телефоны — наушники.

— Умеешь с ней обращаться? — спросил Косуля.

— Кто бы меня научил! — мотнул я головой. — Придется разбираться методом тыка.

Седых, который до этого молча перебирал ящики с тушенкой у переднего борта, вдруг выпрямился и протянул мне планшетку из чёрной эрзац–кожи. Ту самую, в которую я мельком заглядывал дня назад. Но тогда мне было не до подробного изучения.

— Вот. В ней какие–то бумаги, — сказал Седых. — Ты глянь, может, важное.

Я расстегнул планшетку. Внутри лежала топографическая карта, и тонкая книжечка с колонками цифр, написанных от руки, с пометками на полях. Шифроблокнот я сразу отложил в сторонку — это был самый ценный трофей, но нам не с руки с ним возиться, надо передать кому–то более компетентному. Карту развернул тут же, на ящике — насколько я помнил, на ней были указаны места схронов — в окрестностях Малориты, Кобрина и Пинска красным карандашом поставлены шесть точек. Рядом с каждой аккуратная надпись готическим шрифтом: «Ablagepunkt» — тайник, место закладки. Немцы основательно подготовились к проведению диверсий — со слов Фогеля–Птицына схроны с оружием, боеприпасами и продовольствием — всё, что нужно для долгой автономной работы в тылу, были сделаны еще перед войной.

Я обратил внимание, что одна из красных точек находилась совсем недалеко от нашего маршрута на Пинск, чуть севернее проселка, по которому мы собирались ехать. Запомнив примерное место, я сложил карту и спрятал в планшетку.

Дальше пошли находки помельче, но тоже полезные. Упаковка сухого спирта — два десятка таблеток в жестяной коробке. Несколько плиток «Шока–колы» — немецкого шоколада в характерной коричневой упаковке. Ящик с перевязочными пакетами в обёрточной бумаге — штук сорок, не меньше, настоящее богатство для нашего отряда.

Затем я добрался до мешка с пистолетами, которые снял с трупов диверсантов и просто свалил в одну кучу, не разбирая. Их было четыре штуки: «Вальтер ППК», «Вальтер П–38», «Браунинг 1903» и «Маузер М1910». Все в рабочем состоянии, с запасными магазинами. Я взял один из «Вальтеров ППК» — такой же, что я потерял в бою накануне, и сунул в карман штанов.

Отыскав Зимина, наблюдающего за подготовкой бойцов, я перечислил всё, что мы нашли. Когда упомянул карту с многочисленными красными точками, сержант заметно помрачнел.

— Значит, у них тут уже перед войной паутина сплетена была, — медленно произнёс он. — Не один Птицын по нашим тылам шастал.

— Он мне ещё о двух группах рассказал, — добавил я. — Перед тем, как я его кончил. Одна должна была действовать в районе Кобрина, другая — где–то здесь, южнее. И вряд ли они последние — наверняка Птицын не о всех группах знал.

— Ладно, с этим позже разберемся! — решил Зимин. — Взрывчатку и детонаторы — на особый контроль. Отвечать за них будешь ты! А сейчас начнем знакомство.

Он повернулся к поляне, где собрались и разведчики, и бывшие пленные. Круглова не было — он остался на посту, у выезда на проселок. Красноармейцы сгрудились в небольшую толпу, переминаясь с ноги на ногу, поёживаясь от утреннего холодка. Рядом стояли разведчики — Седых, Косуля, Добрынин, — для них знакомство с новичками было важным. Им с этими людьми в бой идти.

— Становись! — скомандовал Зимин.

Двенадцать человек начали выстраиваться в шеренгу. Первоначально строй получился неровный, не по росту, с разрывами. Но через полминуты, после нескольких замечаний от Панкратова, шеренга выровнялась. Бойцы стояли в гимнастёрках, опоясанных трофейными ремнями, с немецкими карабинами у ноги.

— Равняйсь! — рявкнул Зимин. — Смирно!

Сержант неторопливо прошелся вдоль вытянувшихся красноармейцев, внимательно рассматривая каждого, словно взвешивая на невидимых весах. Солнце уже окрасило горизонт в оранжево–красный цвет и его лучи, пробившись сквозь кроны сосен, ложились косыми полосами на поляну, и в этом свете лица бойцов казались особенно рельефными — была видна каждая складка, каждая морщинка, а также синяки и ссадины.

— Я — сержант Зимин, — негромко сказал наш командир, и в утренней тишине его слова разносились отчётливо. — С этого момента вы — бойцы третьего взвода пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты семьдесят пятой стрелковой дивизии. Командую здесь я. Плена стыдиться не надо. Искупите в бою. А теперь — шаг вперёд по одному. Называете фамилию, имя, возраст, подразделение, военно–учётную специальность.

Первым вперёд шагнул Панкратов. Он возвышался над строем на полголовы — квадратная челюсть, бычья шея, огромные руки, которые он держал по швам с какой–то особой, спокойной силой. Даже сейчас, после плена, после всего пережитого, он выглядел так, будто только что вернулся с учебного полигона. Единственное, что выдавало недавние события, — грязная, задубевшая от пота гимнастёрка и бурое пятно на груди, оставшееся после вчерашней казни немецкого офицера.

— Ефрейтор Панкратов Матвей Степанович. Двадцать два года. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Военно–учётная специальность — пулемётчик.

Зимин выслушал его и кивнул:

— Панкратов, будешь командиром отделения.

— Есть, — коротко ответил Панкратов и встал обратно в строй.

Ни тени удивления, ни тени гордости — просто принял приказ как данность.

Следующим из строя вышел коренастый парень с натруженными руками и спокойным взглядом. Лицо простое, с крупными чертами, на скуле — сине–багровый синячище.

— Красноармеец Завьялов Илья Петрович. Двадцать лет. Четырнадцатый мехкорпус, тридцатая танковая дивизия. Механик–водитель танка «Т–26». На гражданке был механиком МТС. Хорошо разбираюсь в двигателях.

Зимин оживился:

— В двигателях, говоришь, разбираешься? Отлично! Ты, Завьялов, сядешь за руль «Опеля». Он у нас теперь главная боевая колесница. И чтобы был на ходу в любую минуту. Понял?

— Да, товарищ сержант, — ответил Завьялов и вернулся в строй.

Третьим шагнул вперёд худой парень с длинными пальцами музыканта. Глаза умные, цепкие.

— Красноармеец Кулешов Николай Фёдорович. Девятнадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Радиотелеграфист. До войны был радиолюбителем–коротковолновиком. Когда немцы ворвались в расположение штаба полка, я свою рацию сломал, чтобы им не досталась.

Он говорил быстро, чуть заикаясь от волнения, но последние слова произнёс с какой–то особой твёрдостью. Зимин это заметил.

— Сломал, значит? Правильно сделал. А теперь принимай новую. В кузове трофейный «Телефункен» лежит — ранцевая рация, немецкая. Разберись с ней. Сможешь?

Глаза Кулешова загорелись:

— Смогу, товарищ сержант! Это ведь тоже коротковолновик, только в армейском исполнении. Разберусь.