— С другими группами вы контактировали? — спросил я.

— Нет, действовали автономно. Поэтому, когда вчера нашли связанного Григоряна… очень удивились. Он просил нас помочь, но Янкаускас сказал, что Левон — предатель и лично пристрелил его.

— Это ваш Янкаускас — какой–то маньяк, — сказал я. — Кто он такой?

Гашке долго молчал. Потом заговорил будничным тоном, словно читал вслух скучную заметку в научно–популярном журнале.

— Томас Янкаускас. Лейтенант Вермахта. До войны служил в литовской армии. После присоединения Литвы ушел к немцам. Прошел подготовку в Абвере. Отлично знает русский язык. А еще польский, немецкий, литовский. Немного белорусский. Умен, решителен, упрям в достижении цели. В группу набирал людей сам. Ему нужны были те, кто хорошо говорит по–русски. Или хотя бы понимает, что говорят. У нас было еще два литовца — Казис Бружас и Робертас Каунас. Их обоих вчера… Бружаса лейтенант сам добил. Радист — немец, Курт Зайнеман, и заместитель командира — фельдфебель Ганс Крипке.

— А ты, Гашке, откуда наш язык знаешь? — спросил Зимин. — Ты же вроде немец?

— Фольксдойче, — грустно вздохнул диверсант. — Я в Эстонии родился и вырос, после присоединения к России репатриировался на историческую родину. Там меня сразу в оборот взяли… Сначала Гестапо, потом Абвер…

— Какие задачи были у группы? — спросил я.

— Ликвидация красных офицеров. Желательно — высшего или среднего звена.

— И много вы… ликвидировали? — уточнил Зимин.

— Ни одного! — Гашке попытался пожать плечами. — Как–то нам в этих чертовых лесах никто из ваших офицеров не встретился. Хотели в Пинске наверстать…

— Ладно, всё с вами понятно — упыри, как есть, — резюмировал Зимин. — Поднимите его, ребята, и тащите к машинам.

Мы вышли со двора. Кулешов уже снял тело председателя и укрыл какой–то тканью, судя по бахроме — скатертью.

Из домов начали выглядывать люди.

Сначала одна старуха приоткрыла ставню. Потом в щели забора показалось детское лицо. Потом у ворот мелькнул мужик в белой рубахе, но тут же спрятался обратно. Деревня жила. Деревня видела. Деревня оценивала.

Зимин заметил это тихое шевеление.

— Граждане! — крикнул он громко, не сводя глаз с пленного. — Сидеть по домам! На улицу не выходить, пока не разрешу! Мы бойцы Красной Армии! Здесь была немецкая диверсионная группа! Опасность еще не миновала!

Где–то хлопнула дверь.

Кто–то громко охнул.

Потом к нам решительно подошел старик в поношенном пиджаке и соломенной шляпе. Видимо, самый храбрый.

Старик остановился у крыльца и перекрестился при виде тела председателя.

Зимин приблизился к нему.

— Кем будешь, дед?

Старик выпрямился, насколько смог.

— Кладовщик я. Колхозный. Михалыч меня зовут. Эти утром приехали. Сказали — НКВД, — старик ткнул пальцем в Гашке. — Петрович им шикарную «поляну» накрыл. А они его… Твари! — старик сплюнул под ноги немцу.

— Они еще кого–нибудь убили в деревне? — спросил я.

— Нет, товарищ командир. Только Ваньку Кривого побили. Когда он за Петровича вступился. Сильно побили. А так не убили.

Гашке усмехнулся.

— Надо было вас всех…

Михалыч вздрогнул и посмотрел на него с ужасом.

Зимин резко повернулся к пленному и рявкнул:

— Молчать!

Старик глянул на наши машины, на убитых в форме НКВД, на пленного, на Панкратова с немецким пулеметом, на меня с трофейным автоматом. В глазах у него ясно читалось: не понимаю, кто вы такие, но предыдущие точно были хуже.

— Товарищ командир, — осторожно сказал он. — Вы правда Красная Армия?

Зимин устало усмехнулся.

— Правда, дед.

Михалыч кивнул, но не сразу. После длинной паузы.

— А чего оружие такое странное?

— Трофейное! — ответил Зимин. — Наше тоже есть, в кузове лежит. Но к нему патроны закончились. Вот мы с врагов и подобрали…

— Так, ить, я гляжу, вы уже много врагов–то, наколотили! У каждого по немецкому пистолю, да еще кулемет! — заметил глазастый старик.

— Ну, да, десятка два — точно! — сказал Зимин.

Старик посмотрел на убитых.

— Значит, это немцы были?

— Немцы, дед, немцы! — ответил Зимин. — Диверсанты. В нашу форму переодетые.

— Михалыч, нам твоя помощь нужна! — сказал я.

— Ить, вы чего удумали–то? — удивился старик. — У нас, почитай, молодых–то и нет никого.

— Не бойся, с винтовкой в пехотную цепь не отправим! — усмехнулся я. — У нас несколько убитых и раненый. Убитых похоронить бы надо, а раненому помощь оказать.

Старик подошел к «Опелю», заглянул через борт, смешно привстав на цыпочки.

— Так это же… Семен и Павлик, — внезапно сказал Михалыч. — Матрены сынки. Они только утром уехали, три дня ховались. Они… мертвые?

Зимин снял пилотку.

— Мертвые, дед. Мы их нашли в ручье у моста.

— Выходит, что они дезертиры, — тихо сказал я сержанту. — Отсиживались у мамки под юбкой, а когда решили сменить дислокацию, нарвались на диверсантов. Вот почему газеты были воскресные.

Зимин посмотрел на Косулю в кузове. Тот метался, бредил, губы шевелились беззвучно. Лицо стало восковым.

— Дед, — обратился сержант к кладовщику. — Есть у вас фельдшер? Медик? Кто раны лечит?

— Фельдшер в соседнем селе был, — ответил старик. — Тут бабка Аксинья есть. Повитуха. Раны тоже смотрит, травы знает. Но от пуль… не знаю.

— Приведи ее, — велел Зимин. — Быстро.

Старик поспешил к ближайшему дому. Зимин повернулся к нам.

— Так, парни, слушай мою команду! Пленного связать. Убитых диверсантов обыскать. «Полуторку» проверить. Местным рассказать про детей на хуторе. Убитых красноармейцев передать родственникам. Витьку Добрынина похоронить. На всё про всё — час.

— А Янкаускаса преследовать будем? — спросил я.

Зимин посмотрел на дорогу, по которой уехала «Эмка» и медленно произнес:

— Никуда эта сволочь не денется, Вовка. Еще встретимся. Война, похоже, будет долгой.

Зимин перевел взгляд с дороги на нас, после чего решительно хлопнул ладонью по дырявому капоту «полуторки».

— Так, парни, отдыхать будем потом. Работы еще хватает. Панкратов, Седых, охранение! Круглов, пленного в сельсовет. Свяжи покрепче и запри где–нибудь. Климчук, Кулешов — занесите Тараса в дом. Гаврилюк, обойди деревню. Вовка, давай на дохлых супостатов глянем.

Бойцы разбежались выполнять распоряжения, а я вместе с сержантом подошел к трупам диверсантов.

Один лежал возле заднего колеса «полуторки», запрокинув голову так, словно рассматривал небо. Второй уткнулся лицом в пыль в паре метров от камрада. Гимнастерки на обоих были перепачканы кровью и пылью. Фуражки слетели и валялись неподалеку.

Зимин присел возле первого трупа и начал привычно выворачивать карманы.

На землю один за другим легли складной ножик, магазин к пистолету, носовой платок. Потом сержант достал «Зольдбух» и протянул мне.

— Унтер–офицер Курт Зайнеман. Полк «Бранденбург–800», — прочитал я.

— Выходит, это радист, — отметил Зимин, наклоняясь над вторым диверсантом. — Вот его книжка, глянь.

— А этот Ганс Крипке. Фельдфебель, — прочитал я. — Того же полка.

— Заместитель Янкаускаса, по словам Гашке, — сказал Зимин.

— Вот именно, что «по словам», — мрачно усмехнулся я. — Я этой крысе помойной всего процентов на десять доверяю. Наверняка возле старой мельницы нас ждет засада или минная ловушка! Так что лучше туда нахрапом не соваться!

— Согласен с тобой, Вовка, — кивнул сержант. — Уж очень складно мерзавец «поёт».

Сержант забрал документы и убрал их в карман. Затем внимательно осмотрел «полуторку». Грузовик выглядел как дуршлаг. Борта кузова в дырах, капот буквально изрешечен. Из–под двигателя натекли большие лужи масла из поддона картера и воды из радиатора.

Неудивительно. Именно за капотом Янкаускас укрывался от нашего огня во время перестрелки. По нему одновременно били Панкратов, Седых и я. Шансов сохраниться в относительной целости у «полуторки» не было «от слова совсем».