Но я все–таки открыл створку капота. Внутри картина оказалась еще печальнее. Практически все патрубки и шланги перебиты. Радиатор порван в клочья. Даже на чугунном блоке двигателя виднелись свежие сколы и трещины. Мне стало понятно, что машина больше никуда не поедет.

— Похоже, что «полуторка» — всё, — вынес вердикт Зимин. — Кончилась. Даже если мотор заменить, половину остального тоже менять придется, — давай на груз глянем.

В кузове обнаружились несколько ящиков с девятимиллиметровыми патронами и две винтовки Мосина. Винтовки были самыми обычными, с потертыми ложами и брезентовыми ремнями. Скорее всего — взятые после убийства красноармейцев у мостика. Больше ничего интересного мы не нашли. Ни документов, ни карт, ни радиостанции. Судя по всему, Янкаускас увез все важное с собой в «Эмке».

— Патроны забираем, — распорядился Зимин. — Всё остальное пусть здесь остается. Хотя… Нет — винтовки тоже берем, негоже оружие оставлять.

— Товарищ сержант, — окликнул Зимина вышедший на крыльцо Кулешов. — Тараса мы в горницу отнесли и на стол положили — другой подходящей мебели там не нашлось.

— Ну и молодцы! — кивнул Зимин.

— Может тела… тех ребят и Добрынина тоже в дом занести? — неуверенно спросил Кулешов. — Чтобы не на жаре лежать…

— Здесь подвал солидный, с каменными стенами! — добавил появившийся из двери Круглов. — Прохладный! С несколькими клетушками. Я в одной из них немца запер.

— Тогда и тела туда отнесите! — скомандовал сержант. — Диверсантов и председателя — тоже! Только положите отдельно.

В этот момент на улице показался кладовщик Михалыч под ручку с высокой статной женщиной. Вероятно — той самой повитухой Аксиньей. Назвать ее «бабкой» язык не поворачивался — о возрасте напоминали только седые волосы, выбивающиеся из–под косынки. Когда она подошла ближе и глянула на нас, мне непроизвольно захотелось поправить несуществующий узел галстука и стрелки на брюках.

— Ну, где ваш раненый? — Звучным голосом, похожем на оперное контральто, произнесла женщина.

Я уже немного пришел в себя от неожиданности, поэтому решил сбить со старухи спесь.

— Добрый день, уважаемая Аксинья! — максимально «светским» тоном сказал я. — Позвольте проводить вас к нашему страждущему товарищу.

И протянул руку ладонью вверх. «Бабка» усмехнулась самыми уголками губ, небрежно отпихнула Михалыча и изящно оперлась о мою руку.

— И вам доброго дня, юноша! Простите за грубый тон, — с ноткой сарказма сказала старуха. — Этот мужлан, — она зыркнула на смутившегося Михалыча, — меня не представил. Меня зовут Аксинья Павловна.

— Владимир Сошников, к вашим услугам, уважаемая Аксинья Павловна! — тем же «светским» тоном ответил я. — Прошу за мной!

Сельсовет был самым большим зданием в деревне. Дом стоял на высоком каменном фундаменте и заметно выделялся среди окружающих изб. Широкое крыльцо с козырьком, подпертом изящными столбиками, большие окна, крыша, крытая жестью и просторные комнаты внутри. Видимо, строили его для местного богатея, а при советской власти передали колхозу. Еще вчера здесь заседал председатель, принимал посетителей и решал колхозные дела. Теперь же здание превратилось одновременно в госпиталь, морг и тюрьму.

Тарас лежал в самой большой комнате на письменном столе. За последние сутки он изменился настолько сильно, что я с трудом узнавал в этом осунувшемся человеке того веселого разведчика, которого встретил в окопах под Малоритой. Лицо заострилось. Под глазами залегли глубокие тени. Губы пересохли и потрескались. Повязка на ноге потемнела от крови и дурно пахла.

— Воды… — едва слышно прошептал он.

Я поднес к его губам флягу.

Косуля сделал маленький глоток и снова закрыл глаза.

— Чего столпились? — сердито спросила старуха, оглядев присутствующих. — Ну–ка, все лишние — вон отсюда! Остаётся только командир и… Владимир!

Когда бойцы, сталкиваясь в дверях, выскочили из дома (как мне показалось — с облегчением), Аксинья взялась уже и за нас с Зиминым.

— Ну, молодые люди, что встали? — спросила старуха, уперев руки в бока. — Помогать будете или только смотреть?

— Говори, что нужно, бабушка, — ответил Зимин.

— Воды вскипяти, внучек! — с издевкой сказала Аксинья. — Да побольше. Простыни принесите. Или полотенца.

— Простыней… нет, — растерянно пожал плечами Зимин. — Полотенец… наверное, тоже. Это же сельсовет, откуда тут простыни?

— Вам нужен перевязочный материал, Аксинья Павловна? — догадался я.

Аксинья посмотрела на нас с таким выражением лица, будто перед ней стояла компания круглых идиотов.

— Умен не по годам! — из ее слов можно было цедить яд. — Да, ткань для перевязки нужна.

— Так у нас настоящие бинты есть!

Я показал на ящик с трофейными немецкими индивидуальными пакетами.

Старуха подошла ближе, вскрыла один пакет, внимательно рассмотрела содержимое и неожиданно удовлетворенно кивнула.

— Хорошо. Это уже дело. А то я привыкла к… Впрочем, неважно. Давай–ка, Володенька, помогай — сними старую повязку со своего друга.

Когда бинты с раны были сняты, по комнате распространился тяжелый запах гноя и начинающегося омертвения тканей. Даже Зимин невольно поморщился. Аксинья долго рассматривала рану, осторожно ощупывала воспаленные края, что–то бормотала себе под нос, после чего, наконец, выпрямилась.

Лицо у нее стало мрачным.

— Гангрена, — коротко сказала «бабка–повитуха».

Мы с Зиминым невольно затаили дыхание — это был почти смертный приговор.

— Совсем плохо? — я задал самый нелепый вопрос.

— Увы, Володенька, — Аксинья развела руками. — Заражение уже пошло по организму. Без хирурга и операции парень обречен.

Она помолчала несколько секунд, глядя на нас, а потом добавила:

— Но прямо сейчас он не умрет. Это я вам гарантирую.

Она взялась за дело — очистила рану, нанесла резко пахнущую мазь, наложила свежую повязку, напоила Тараса каким–то отваром. Я наблюдал за ней и постепенно приходил к выводу, что подобные ранения старуха видела далеко не впервые. Она работала уверенно. Не суетилась. Каждое действие было привычным и отработанным. Видимо, за свою долгую жизнь ей довелось лечить не только простуды и принимать роды.

Через некоторое время Косуля перестал метаться в бреду. Я пощупал его лоб — он уже не «горел» — лихорадка заметно ослабела. Появилась надежда довезти его до врачей.

Из комнаты, где Аксинья возилась с Тарасом, мы вышли только через час. За это время солнце заметно сместилось к западу. Жара даже и не думала спадать, воздух по–прежнему оставался тяжелым и неподвижным. Над деревней висел запах дыма от летних печек, пыли и свежескошенной травы. Где–то за огородами лениво тарахтели кузнечики. Изредка доносилось мычание коров. После боёв эта мирная картинка воспринималась как–то особенно остро.

Зимин машинально прикрыл за собой дверь сельсовета и остановился на крыльце. Несколько секунд он молча смотрел на площадь перед домом, потом снял пилотку и вытер рукавом вспотевший лоб.

В тенечке возле крыльца так и стоял Михалыч. Старик словно ждал какой–то особой команды.

— Дед, — окликнул его Зимин. — Кладбище у вас где?

Михалыч зачем–то снял свою соломенную шляпу, повертел ее в руках и кивнул куда–то за крайние дома.

— За деревней. Вон там, за березняком. Тропинка через луг идет. Недалеко совсем.

— Покажешь?

— Покажу, конечно.

В этот момент к нашему «Опелю» подошла женщина. Я сначала даже не обратил на нее внимания. Обычная деревенская баба лет сорока. Темный платок, длинная юбка, выцветшая кофта. Она шла быстро, почти бегом, словно куда–то опаздывала.

Женщина остановилась возле машины и несколько секунд смотрела на кузов. Потом осторожно подошла ближе. Приподнялась на носках. Заглянула внутрь. И замерла.

Мне было видно только ее спину. Сначала она словно окаменела. Потом медленно подняла руку и несколько раз торопливо перекрестилась. А затем из ее груди вырвался такой звук, что у меня по спине пробежали мурашки.