— Вот, Зима, вся наша рота, — сказал он, и в его голосе проскользнула горечь командира, потерявшего всех своих людей и знающего цену каждому оставшемуся в живых.

Зимин стоял молча, глядя на костер, на бойцов, сидящих вокруг, на их лица — грязные, усталые, с въевшейся в кожу пылью и пороховой копотью. Я видел, как на его скулах заходили желваки — он стискивал зубы, и я знал, что он сейчас думает о тех, кого потерял за эти два дня.

Смирнов показал на свободное место у костра.

— Располагайтесь, ребята. Знакомьтесь. Оружие держите рядом. Как у вас с патронами?

— Довольно неплохо набрали трофейных, — ответил Зимин. — И стволов — сам видишь: два пулемета, автоматы. В рюкзаках немецкая тушенка и медпакеты.

— Это хорошо! — обрадовался Смирнов. — А то у нас практически голяк. Давайте–ка, пока горяченькое, поешьте. Потом сразу еще котелок сварим, а то одного на всех не хватит. И ложитесь спать. До темноты, я чувствую, время отдохнуть есть. Если комдив вызовет раньше — разбужу.

Я скинул вещмешок, и, слегка ослабив ремень, сел на свободное место на бревне, поставив автомат возле колена. Спина тут же напомнила резкой болью в пояснице, что она существует. Ноги гудели. Плечи ныли от ремней. Но тепло живого огня сразу начало обволакивать меня, согревая уставшие мышцы и натруженные суставы. В этот момент я почувствовал, что, наконец–то, «дома», среди своих и расслабился. Сразу захотелось лечь и закрыть глаза. Это было очень странно — ведь я пришел в незнакомое место, к малознакомым людям и покину его через несколько часов.

Я знал, что ночью будет новый бой. Что генерал примет решение, и мы пойдем на прорыв — через немецкие позиции, через танки и артиллерию, через всё, что немецкая армия сможет выставить против нас. Я знал, что потери будут страшными, что многие из тех, кто сидит сейчас у этого костра, не увидят следующего рассвета.

Но пока что здесь, у костра, было тихо и спокойно, и я позволил себе на мгновение поверить, что эта тишина — не затишье перед бурей, а просто вечер, такой же, как тысячи других вечеров, которые были до войны и которые будут после.

Хирург-микробиолог попал в Петербург 1904 года. Там еще лечат кровопусканием, магнетизмом, золотыми уколами, радоновыми ваннами… Пора что-то менять!

https://author.today/reader/563514

Сон на войне, если он вообще приходит, редко бывает настоящим отдыхом. Тело вроде бы лежит, глаза закрыты, дыхание выравнивается, но где–то внутри всё равно остаётся маленький, злой, упрямый дежурный, который не выключается ни на минуту и продолжает слушать землю, воздух, чужие шаги, скрип веток, далёкую артиллерию и человеческое дыхание рядом.

Я провалился в это мутное состояние почти сразу, как лёг на кучу сена у сырой стенки в небольшой землянке, пристроив рядом автомат и подсумки так, чтобы не искать их руками в темноте. Вроде бы спал, но продолжал видеть перед собой карту в блиндаже Недвигина — стрелки немецких танковых дивизий, сходящиеся вокруг нас, как челюсти капкана.

Землянка была тесная, в ней не было и намека на вентиляцию, поэтому здесь буквально смердело кислым мужским потом, нестиранной одеждой, и оружейным маслом. Запах сена, которым кто–то застелил пол, не мог перебить это могучее «амбрэ». Но, измученные несколькими сутками боев, маршей и недосыпа, бойцы почти мгновенно вырубились, едва успев принять горизонтальное положение.

Только Зимин сидел у входа, прислонившись спиной к стене, и, кажется, тоже не спал. Вернее, глаза у него были закрыты, голова чуть склонилась к груди, но усы иногда шевелились, будто он беззвучно спорил с самим собой. Сержант держался на голом упрямстве. После всего, что случилось с нашим взводом, после доклада Недвигину, после встречи со Смирновым и известия, что от роты осталось всего шесть человек, нормальный человек должен был просто отключиться. Но Зимин был командиром. А командир спит только тогда, когда у войны временно кончаются вопросы к его людям.

Вопросы у войны не кончились.

Плащ–палатка у входа откинулась, впустив в землянку полоску слабого вечернего света, на фоне которой проступил силуэт бойца в пилотке. Посыльный остановился на пороге, привыкая к полутьме, потом нашёл глазами Зимина и меня.

— Сержант Зимин? Красноармеец Сошников? — сказал он приглушённо, но достаточно отчётливо, чтобы проснулись почти все. — К генералу. Немедленно.

Зимин открыл глаза сразу, без сонного моргания, будто и не спал.

— Понял, — сказал сержант и поднялся. — Вовка, вставай.

Я уже сидел. В голове за пару секунд исчезли остатки сна, как испаряется вода с раскалённого железа. Если нас с Зиминым вызывали к генералу так поздно, значит, Недвигин принял решение. И это решение касалось не всей дивизии, а лично нас. Разведчиков зовут, когда надо прощупать дорожку в ад.

— Командир, что случилось? — спросил Панкратов, поднимаясь вслед за нами.

— Пока ничего, Матвей, — ответил Зимин, проверяя карманы и кобуру с тем же спокойным автоматизмом, с каким другой человек проверяет, не забыл ли надеть брюки. — Если бы случилось, сюда бы не посыльный пришёл, а снаряд прилетел. Смирнову доложи, когда он вернется: нас вызвал комдив.

— Понял, — сказал Панкратов. — Людей будить?

— Пока нет. Лежи, отдыхай. Но будь готов. Если вернёмся и скажем «подъём», чтобы через минуту все уже стояли на ногах.

— Сделаем, — ответил Панкратов.

Я поднялся, пригнул голову под низким потолком, взял автомат, проверил магазин, потом машинально провёл ладонью по лицу. Кожа была шершавая от пыли и засохшего пота. Хотелось умыться, не жалея воды, принять душ хотя бы на десять минут, но все эти желания принадлежали мирной физиологии, которую на войне обычно не спрашивают. Война сказала: встать. Значит, встали.

Мы вышли из землянки вслед за посыльным.

Поздний вечер уже почти перетек в ночь. Солнце село, и на западе растянулась широкая багровая полоса, будто там, за лесом, кто–то разложил огромный костёр и прикрыл его серым дымом. Небо выше этой полосы было серо–синим, прозрачным, с первыми бледными звёздами, которые ещё не решались светить в полную силу. Над позициями висела гарь. От переднего края доносился редкий, нервный огонь: одиночные винтовочные выстрелы, короткие очереди пулеметов — немцы вели беспокоящий огонь. Наши не отвечали — боеприпасы подошли к нулю.

Едва мы вылезли и огляделись, стало ясно — вокруг что–то происходит. Во всех окопах и ходах сообщения происходило «шевеление» — там перемещались, стараясь делать это бесшумно, десятки, а может и сотни людей. Вся эта «движуха» напоминала судороги большого больного организма. Дивизия готовилась к чему–то важному. Это чувствовалось сразу. Не к обычной ночи в обороне, не к очередному артобстрелу, а к решению, после которого уже нельзя будет вернуться на прежнее место и сказать: передумали.

— Значит, комдив все–таки решился, — негромко сказал Зимин, когда посыльный ушёл на несколько шагов вперёд.

— А других поступков я от него и неждал, — ответил я. — Да и нас бы не выдернули. Если бы решил сидеть в обороне до конца, разведчиков ночью не позвал. Значит, идем на прорыв.

— Ты думаешь — прорыв? — спросил сержант. — Не тихий отход через лес?

— Скорее всего, прорыв. Вопрос только куда.

Зимин хмыкнул.

— Куда бы ни решил, нам всё равно впереди идти. Такая уж у разведки работа: лезь в самое пекло, а потом докладывай, какого цвета там огонь.

— Главное, чтобы докладывать было кому, — сказал я.

— Вот умеешь ты, Вовка, душу согреть, — буркнул Зимин. — Прямо как печка без дров.

Мы прошли мимо землянки санроты. У входа, на свежем воздухе, лежали на носилках раненые. Один боец держал перевязанную руку на груди и смотрел на багровую полосу заката так спокойно, будто любовался им после мирной работы в поле.

Я подумал, что Недвигин совершенно точно не бросит здесь тяжелораненых. А, значит, вот этих людей придётся тащить на себе по лесным тропам, через огонь, через немецкие позиции, через темноту. И часть из них не выживет. Но если оставить их немцам, в надежде на милосердие «европейцев», красноармейцев точно ждет мучительная смерть в концлагере. На войне часто выбираешь не жизнь и смерть, а разные способы умереть и небольшую вероятность выжить между ними.