Недвигин задал ещё несколько уточняющих вопросов: сколько танков в батальонах, какие орудия в артдивизионе, есть ли у них горючее, где находятся сапёры. Водитель отвечал осторожно, но в основном чётко. Когда не знал, говорил, что не знает. Пулемётчик уже не огрызался, и даже пару раз буркнул короткие уточнения по составу и количеству орудий.

Наконец генерал поднял руку.

— Достаточно. Увести.

Когда пленных вывели, в блиндаже несколько секунд никто не говорил. Недвигин стоял у карты. Лампа на столе коптила, от неё по потолочным брёвнам ползла дрожащая тень. Снаружи глухо ухнуло — где–то недалеко рванул вражеский снаряд, и с потолка посыпалась сухая земля. Связист снова начал вызывать «Рощу», но уже тише, будто боялся помешать генералу думать.

Недвигин провёл пальцем по всей линии обороны. Она напоминала незамкнутое кольцо, но свободный сектор приходился на лес, из которого мы пришли час назад.

— Нас давят с первого дня войны, — сказал он негромко, но так, что все услышали. — Сегодня с утра ударили во фланг. Мы удержались, но снарядов и патронов почти нет. В ротах потери до половины личного состава. Люди вымотаны. Связи с командованием нет. Немцы уже под Пинском. Помощи не будет…

Начальник штаба медленно поднял глаза на комдива.

— Товарищ генерал–майор, если данные подтвердятся, удержание нынешней полосы обороны приведёт к полному окружению и дальнейшему уничтожению дивизии.

— Они уже нас взяли за горло, — сказал Недвигин. — Просто пальцы ещё не сомкнули. Надо решить, что делать: оставаться на месте или прорываться к своим. Время на размышление — до вечера.

— Но ведь единственный путь для… отступления — через лес. Дорог там нет, значит все наши орудия придется… бросить, — осторожно, с паузами между словами, произнёс начарт.

Недвигин повернулся к нему.

— У тебя осталось по три снаряда на ствол, сам говорил. И закончилось топливо для тягачей. Если не отойти, утром нас просто размажут. Но лучше спасти людей, чем технику. Я не сказал, что решение простое. Я сказал, что решить надо до вечера.

В блиндаже снова замолчали. Я смотрел на генерала и думал, что вот он, настоящий командир. Не тот, который говорит красивые слова, а тот, кто способен встать перед картой и признать: положение скверное, довоенный план похерен, надо выбирать между плохим и очень плохим. И выбирать быстро.

Недвигин повернулся к нам.

— Вы своё дело сделали, парни, — сказал он. — Идите отдыхайте. Вечером я вас вызову. Зимин, людей не распускай.

— Товарищ генерал–майор, прошу подтвердить приказом включение пополнения из числа бывших пленных в состав взвода, — тихо, но твёрдо напомнил я. — Бойцы дрались достойно. Погибших тоже надо внести в списки дивизии, а то будут числиться пропавшими без вести.

Недвигин посмотрел на меня внимательно. Потом кивнул.

— Правильно говоришь, Сошников. Ванечка, запиши. Отбитых у моста красноармейцев, принятых сержантом Зиминым в состав третьего взвода пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты, считать включёнными в состав дивизии с момента освобождения. Поимённый список составить со слов Зимина и Сошникова. Погибших представить к наградам. Живых — поставить на все виды довольствия.

Метёлкин торопливо вытащил блокнот.

— Есть, товарищ генерал–майор. Записал. Составить список, включить в состав дивизии, погибших представить к наградам посмертно, живых поставить на довольствие и учесть в роте.

— И без своих художеств, Ваня, — вдруг жестко сказал Недвигин. — Не вздумай написать так, будто они где–то бродили сами по себе. Люди дрались.

— Да, товарищ генерал–майор, — ответил Метёлкин, с легкой тенью обиды. — Напишу как положено.

Мы вышли из блиндажа. После тёплой, тяжёлой штабной духоты воздух снаружи показался почти холодным. Солнце уже клонилось к закату, и вся обратная сторона холма была залита тенью. Где–то за вершиной продолжали греметь орудия, но теперь этот грохот воспринимался просто как «белый шум».

У входа нас ждали все наши ребята. Они сидели у стенки траншеи, держа оружие наготове.

— Ну что? — спросил Панкратов, поднимаясь. — Доложили?

— Доложили, — ответил Зимин. — Пленных допросили. Всё подтвердилось. 3–я танковая лезет нам во фланг, мост через Риту восстановлен, немцы хотят к исходу дня сомкнуть кольцо.

— Значит, будет прорыв? — спросил Кулешов.

Зимин посмотрел на него, потом на закат, потом на вход в блиндаж.

— Это решать комдиву. Но ты сам головой подумай, Николай. Если со всех сторон танки, а патронов кот наплакал, долго на месте не усидишь.

— Понятно, — сказал Кулешов.

— Ничего тебе пока не понятно, — буркнул Климчук. — Нам всем пока только одно понятно: поспать бы хоть полчаса, пока опять труба в дорогу не позвала. И горяченького бы пожрать не мешало!

— Вот это самое умное, что я сегодня слышал, — усмехнулся Зимин. — Сейчас найдём расположение нашей роты и устроимся. Только сначала список наших погибших составим и адъютанту генерала отдадим. Заодно вас всех приказом по дивизии включим в личный состав.

Ванечка вышел через минуту, с карандашом и чистым листом бумаги, уложенным на планшет. Он выглядел как олицетворение порядка и строгого учёта. Лейтенант тщательно записал имена наших погибших товарищей, выводя буквы аккуратно, почти красиво, несмотря на усталость и грязь на руках.

Закончив, Метёлкин бережно убрал бумагу в планшет и уже хотел уйти, но остановился.

— Сошников, — сказал он немного тише, чем до этого. — Там… в Пинске… действительно всё плохо? Ни связи, ни резервов?

— Там полный звиздец, товарищ лейтенант, — ответил я.

Он кивнул, будто хотел услышать эти слова лично от меня, потом открыл было рот, чтобы что-то добавить, но передумал и ушёл.

В этот момент из–за поворота траншеи появился лейтенант Смирнов — новый командир пятьдесят четвертой отдельной разведывательной роты. Гимнастерка на его левом плече была порвана, и сквозь прореху виднелась длинная, от ключицы до локтя, царапина, покрывшаяся запекшейся кровью. Вид у него был, как у человека, несколько раз сходившегося с врагом врукопашную. Но глаза оставались спокойными и цепкими.

— Зима, живой, черт возьми! — сказал Смирнов, и в его голосе проскользнула едва заметная теплота. — А я уж думал, что вы не вернетесь.

Сержант, увидев его, впервые за весь день улыбнулся по–настоящему, хотя улыбка вышла кривоватой, шагнул вперед, и командиры обнялись, как старые друзья после долгой разлуки.

— Я тоже думал, Лёшка, что останусь там, — ответил Зимин. — Но парни помереть не дали.

Смирнов разомкнул объятия, отступил на шаг, кивнул, и оглядел стоящих за спиной сержанта бойцов.

Зимин повернулся к нам.

— Я тебе пополнение привёл, — сказал он. — Ефрейтор Матвей Панкратов, пулемётчик. Красноармеец Николай Кулешов, радист, до войны радиолюбитель. Красноармеец Пётр Климчук, сапёр, шахтёр из Сталино. Красноармеец Григорий Гаврилюк, следопыт, водитель мотоцикла, дед у него пластуном был. Люди проверены боем. Прошу принять в роту.

Смирнов внимательно посмотрел на каждого «новичка», как командир, решающий кто и чем может усилить его подразделение.

— Лейтенант Смирнов, командир пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты, — представился он. — Раз сержант Зимин говорит, что вы проверены, значит, для меня вопрос закрыт. У нас сейчас новый пункт временной дислокации. Старый разбит при артобстреле. Пойдемте, я покажу.

Он развернулся и пошел по траншее, не оглядываясь, и мы двинулись за ним гуськом. Новый ПВД оказался недалеко — метрах в двухстах от штабного блиндажа, у подножия того же холма. Здесь виднелся вход в землянку, а перед ней горел небольшой костер, над которым висел котелок. От него поднимался пар, с ароматами гречневой каши и тушенки.

У костра на придвинутых бревнах сидели шесть человек. Один из них — Платов, который, видимо, уже сменился с поста у штаба. Остальных я тоже видел в «располаге» роты перед тем, как уйти на задание. Смирнов остановился у костра, и его лицо, до этого жесткое и сосредоточенное, чуть смягчилось, когда он обвел взглядом сидящих бойцов.