Первым к Зимину подошёл здоровяк, всё ещё сжимая в руке топор. Его гимнастёрка на груди была залита кровью — судя по всему, вражеской. Он остановился в двух шагах от сержанта, тяжело дыша, вытер лезвие топора о штанину и вытянулся по стойке «смирно».

— Ефрейтор Панкратов, — произнёс он без всякого выражения, словно докладывал на утреннем построении. — Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый мотоциклетный полк.

Зимин окинул его быстрым, оценивающим взглядом — с головы до ног, задержавшись на топоре и на кровавом пятне на груди.

— Сержант Зимин, — ответил он коротко. — Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота, семьдесят пятая стрелковая дивизия. Выжил, стало быть, Панкратов?

— Выжил, товарищ сержант, — Панкратов усмехнулся, и усмешка эта вышла невесёлой. — А вот офицерику тому не повезло.

— Это тот, что вами командовал? — уточнил Зимин.

— Он самый. Гауптман Штольц, инженер, — Панкратов сплюнул под ноги, вытер рукавом пот со лба. — Больше командовать не будет.

— Молодец, ефрейтор! — Зимин хлопнул его по плечу. — Давай собирай своих — всех, кто может ходить, — и подберите трофейное оружие. Раненых вон к тому дереву. Ты теперь над ними старший.

Панкратов кивнул и, не говоря больше ни слова, повернулся к пленным, которые продолжали подходить к окопам.

— Седых! Сошников! — Зимин обернулся к нам. — Ваша задача — перейти на тот берег и проконтролировать сапёров. Если кто живой — добить. Карабины заберите, патроны, медпакеты, всё, что найдёте. Грузовики поджечь. И быстро — одна нога здесь, другая там. Поняли?

— Понял, командир, — отозвался Седых, поправляя ремень автомата.

Переход по брёвнам через реку был тем ещё испытанием — они слегка пружинили под ногами и отчаянно скрипели, каждый шаг давался с трудом, отзываясь холодком где–то в животе. Внизу, в паре метров под нами, плескалась тёмная вода, и я старался не смотреть туда, фиксируя взгляд на том берегу, на неподвижном теле в серо–зелёном мундире, свисающем из мотоциклетной коляски. Седых, шедший за мной, пару раз оступился, и я слышал, как он сквозь зубы материт шаткие брёвна, и заодно немцев.

Перейдя через остатки моста, мы сразу разделились. Седых пошёл вправо, к кустам, где могли укрыться те, кто пытался бежать. Я двинулся к грузовикам, держа автомат наизготовку.

Первый «Мерседес» стоял, уткнувшись капотом в заросли ольхи. Его кузов, набитый досками и ящиками, был изрешечён пулями — работа Косули. Рядом три трупа.

У заднего колеса второго грузовика я заметил двух живых немцев.

Один, с перевязанной наспех головой, сидел, привалившись спиной к скату, и держал в руках карабин, водя стволом из стороны в сторону. Увидев меня, сразу выстрелил, но пуля пролетела в паре метров левее. Я навскидку дал очередь из автомата, и фриц завалился на бок, так и не успев передернуть затвор.

Второй немец выронил карабин и попытался заползти под грузовик, но я догнал его в два прыжка. Поняв, что скрыться не удастся, фриц перевернулся на спину, и я на секунду задержал палец на спусковом крючке. Вражина оказался молодым, лет двадцати, с испуганными глазами и капельками пота на висках.

— Нихт шиссен, нихт шиссен! — залепетал он по–немецки — просил не стрелять.

— Нихт шайзен! — с ухмылкой ответил я ему. — Не срать! — и нажал на спуск. Очередь оборвала его лепет.

Со стороны кустов грянуло три выстрела, и вскоре оттуда вышел Седых, неся на плече четыре карабина и связку ремней с подсумками.

— Ты как? — спросил разведчик, мельком глянув на трупы у колеса.

— Чисто! — ответил я. — Двое трепыхались.

Сбор оружия занял ещё минут десять. Мы стащили к мосту восемь карабинов «Маузер», столько же комплектов подсумков с патронами, шесть гранат «М–24». Сняли с коляски «Цундаппа» неповрежденный «МГ–34» и шесть полных «улиток» к нему. Обыскали убитых — забрали перевязочные пакеты и «зольдбухи». В солдатских книжках было написано «Pionier–Bataillon 39 der 3. Panzer–Division» — 39–й саперный батальон 3–й танковой дивизии.

Покончив со сборами, мы подошли к грузовикам. Отрезали две полоски брезента от тента, вымочили их в бензобаке, затем подожгли торчащие из горловин «хвостики». Через полминуты оба «Мерседеса» пылали, уперев в небо столбы чёрного дыма.

Мы постояли ещё немного, завороженно глядя, как горят вражеские машины.

— Пора, — сказал я, взваливая на плечо пулемет и мешок с патронами.

Седых подхватил связку карабинов и ремней, первым зашагал к мосту.

«Цундапп» мы столкнули в воду вместе с пулеметчиком — перетащить мотоцикл по бревнам на наш берег не представлялось возможным.

Когда мы вернулись, у окопов уже собрались все — подошли Косуля с Добрыниным, вышли из леса уцелевшие пленные. Раненые сидели под большой сосной прямо на земле, их перевязывали трофейными бинтами. Всего выжило двенадцать человек, считая троих раненых.

Зимин стоял чуть поодаль, о чём–то тихо переговариваясь с Косулей, изредка косясь на черный дым, окутавший противоположный берег. Пулеметчик казался спокойным, но я видел, как пальцы его правой руки, лежавшие на прикладе оружия, мелко подрагивают от избытка адреналина после боя.

Большинство бывших пленных уже успели подобрать себе оружие. Я видел, как несколько человек, ещё полчаса назад уныло и безропотно таскавших бревна под дулом пулемета, сейчас радикально преобразились — деловито затягивали на себе трофейные ремни с подсумками, щелкали затворами «Маузеров». Трофеев на всех не хватило — те, кто последними вышел из леса, переминались рядом с ноги на ногу, с завистью поглядывая на вооружившихся товарищей. Но и в их движениях уже не было той скованной, роботоподобной заторможенности, которую я наблюдал час назад.

Здоровяк Панкратов возвышался над всеми на полголовы. Он каким–то спокойным, хозяйственным жестом, тщательно, не торопясь, застегнул ворот гимнастёрки. Затем одёрнул ее, аккуратно сдвинул складки под ремень, выпрямился, расправил плечи — и в этом движении было столько спокойной, уверенной силы, что я на мгновение залюбовался. Это был уже не измученный пленный, а солдат, приведший себя в порядок после боя.

Я подошёл к нему и протянул трофейный пулемёт, снятый с коляски мотоцикла.

— Эта штука поудобней топора будет, — с усмешкой сказал я.

Панкратов посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на пулемёт, потом снова поднял глаза на меня. Его губы дрогнули в скупой улыбке — едва заметной, одними уголками рта, но она сразу изменила его лицо, сделав его моложе — стало видно, что ему не больше 22–23 лет. Он принял оружие обеими руками, и тихо произнес:

— Спасибо!

И в этом единственном слове было больше чувства, чем в иной длинной речи.

— Меня Матвей зовут. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый мотоциклетный полк, пулемётчик.

— А я — Володя. Раз ты пулемётчик, стало быть, с этой «дурой» справишься?

— Разберёмся… — задумчиво протянул Панкратов, погладив ствольную коробку ладонью. — От «дегтяря» сильно отличается?

— Полностью! — ответил я. — Они работают на совершенно разных принципах автоматики: у «ДП» — отвод пороховых газов, у «MГ–34» — короткий ход ствола. И питание другое — у нашего магазин, у немецкого — лента.

— Разберемся! — уверенно заявил Матвей.

Он помолчал, глядя куда–то поверх моего плеча, на догорающие за рекой грузовики, и добавил негромко:

— А вы, значит, разведка. Лихо вы немчуру поганую уделали.

— Работа такая! — пожал я плечами.

— Работа, значит… Лихая у вас работа! А вот мы… я… не справился со своей работой, — Панкратов вдруг как–то резко «потух» и заговорил монотонно, не глядя на меня. Его голос стал каким–то отстранённым, словно он читал по бумажке давно заученный текст, и я понял, что он сейчас не со мной разговаривает, а сам с собой, перебирая в памяти события последних дней. — Когда немцы в самый первый день прорвались к Жабинке, наш полк контратаковал… — начал он, и его глаза, устремлённые на чёрный дым за рекой, словно подёрнулись пеленой. — К вечеру от моей роты осталось двадцать человек… Нас долбили из пушек, расстреливали из танков, самолеты висели над головой каждую минуту…