— Стоять, кто такие? — рявкнул он.

— Разведка! — ответил Зимин. — Пятьдесят четвертая разведрота. Вернулись из поиска. Хотим доложиться комдиву.

— Зимин? Славка, ты, что ли? — опустил оружие боец.

— Толька? Платов? — удивился сержант. — А вы тут чего?

— Всех, кто от нашей разведроты остался, на охрану штаба поставили, — ответил боец. — Всех шестерых…

— Смирнов… живой? — срывающимся голосом спросил Зимин.

— Жив наш командир, жив! Прилег на полчасика, пока затишье, — махнул рукой Платов. Сержант при этом с облегчением выдохнул. — А у тебя, я смотрю, наоборот, пополнение? Вы вроде вшестером уходили?

— Уходили вшестером, да двоих потеряли, — печально вздохнул Зимин. — Витьку Добрынина — наповал, Тараса Косулю — в ногу ранили, мы его в Пинске в госпиталь сдали.

— Добрались, стало быть, до Пинска? — уточнил Платов. — И как там?

— Если коротко, Толь, то — жопа! — ответил Зимин. — А подробно я только генералу расскажу.

— Ждите здесь, парни, — сказал Платов. — Я доложу о вас.

Он нырнул под маскировочную сеть, и примерно через минуту вернулся в компании с молодым лейтенантом — адъютантом генерала Недвигина, которого тот звал «Ванечка». При знакомстве он показался мне чисто кабинетным офицериком — аккуратным, исполнительным, важным от близости к генералу, с лёгкой штабной спесью. Сейчас от прежнего лоска ничего не осталось — лицо осунулось, под глазами легли тени, ворот гимнастёрки был расстёгнут, на рукаве виднелась полоса грязи, а голос, когда он заговорил, прозвучал хрипло.

— Что за… — начал он резко, но увидел меня и замолчал.

Несколько секунд он просто смотрел. На меня. На Зимина. На Панкратова с «МГ–34». На пленных немцев. На нашу пыльную, оборванную, обвешанную трофейным оружием группу. Потом медленно выдохнул.

— Сошников? — сказал он наконец. — Зимин? Вы… живы?

— Пока да, товарищ лейтенант, — ответил Зимин.

«Ванечка» провёл ладонью по лицу, словно стирая с него усталость.

— Мы вас уже считали пропавшими, — сказал он. — Семён Иванович приказал докладывать немедленно, если появятся хоть какие–то сведения. А вы сами явились. Ещё и с пленными. Господи… Ладно, это потом… Зимин, Сошников, быстро за мной. Остальные остаются на месте.

— Слышали? — Зимин повернулся к разведчикам. — Круглов, ты за старшего. Климчук, пленные на тебе.

— Есть, командир, — ответил Круглов.

Панкратов устало снял с плеча пулемёт и поставил его стволом вверх. Климчук усадил пленных у стенки траншеи. Гаврилюк остался чуть в стороне, продолжая оглядываться по сторонам. Даже здесь, возле штаба, он оставался максимально бдительным.

Мы с Зиминым пошли за адъютантом. Вход в блиндаж был низкий, завешанный двумя плащ–палатками. Внутри пахло сырой землёй, карбидом, кислым мужским потом, оружейным маслом и пороховой гарью. Блиндаж оказался довольно просторным, но явно сооруженным впопыхах — стены без обшивки, просто земляные, потолок из довольно тонких брёвен, подпертых в центре столбами из свежесрубленных березок — на одной еще виднелись зеленые листочки. В центре стоял стол, на котором лежала большая карта района Малориты, испещрённая красными и синими линиями, флажками, стрелками, пометками карандашом. Освещение давали три карбидных лампы. У стены сидели двое связистов с телефонными аппаратами. Один держал трубку у уха и что–то повторял хриплым голосом, второй молча глядел прямо перед собой пустыми глазами — мне показалось, что он спал прямо так — не смыкая век.

В блиндаже находились Недвигин и штабные командиры — всего трое, не считая адъютанта. Артиллерист с чёрными петлицами стоял, наклонившись над картой, и водил по ней карандашом. Начальник штаба, сухой, узколицый полковник, с красными глазами, держал в руках лист бумаги. Ещё один командир сидел у стола и что–то писал в блокноте. Недвигин в помятой гимнастерке прохаживался у дальней стены.

Наше появление заметили не сразу. Начарт говорил генералу про левый фланг, тыкая в карту карандашом. Недвигин кивал. Связист монотонно повторял в трубку:

— «Роща», ответь «Дубраве»! «Роща», ответь «Дубраве»! «Роща», слышите меня?

«Ванечка» сделал шаг вперёд и негромко, но так, что его услышали все, сказал:

— Товарищ генерал–майор… разведчики вернулись.

Недвигин, кажется, не сразу услышал адъютанта. Он медленно оторвал взгляд от карты, посмотрел на Ванечку, затем перевёл глаза на нас.

Несколько секунд генерал молчал.

Я видел, как меняется его лицо. Сначала раздражение человека, которого оторвали от важных размышлений. Потом недоверие. Потом узнавание. Потом такое выражение, какого я у него ещё не видел: будто перед ним действительно стояли люди, которых он мысленно уже вычеркнул из списка живых, отложил боль на потом, потому что командиру дивизии некогда оплакивать каждого, а они вдруг вошли в блиндаж, грязные, уставшие, с чужим оружием.

Недвигин подошел к нам, положил руки на плечи одновременно мне и Зимину, слегка сжал пальцы, словно для того, чтобы убедиться — перед ним не мертвецы, а потом тихо сказал:

— Ну, здорово, сынки! Какие вести принесли?

Зимин начал докладывать — сухо, четко, без единой запинки:

— Товарищ генерал, третий взвод пятьдесят четвертой отдельной разведроты, поставленную вами задачу выполнил — добрался до Пинска. Связь с командованием не установлена — вышестоящих штабов на месте не обнаружено. В городе уничтожены склады боеприпасов и сожжены топливохранилища.

В блиндаже сразу стало тише. До этого связист всё ещё пытался добиться ответа от какой–то «Рощи», начарт что–то помечал на карте, начальник штаба перебирал листы донесений, но после слов Зимина все замерли. Пальцы Недвигина на моем плече сжались чуть крепче. Ванечка, стоявший у входа, выпрямился, как на строевом смотре.

— Продолжай, — коротко сказал Недвигин.

— В Пинске мы добрались до комендатуры и поговорили с майоров Усачёвым, заместителем коменданта, — продолжил Зимин. — Он сообщил, что немцы прорвались до Дрогичина и сегодня утром будут в Пинске. Резервов в городе фактически нет. Связь с командованием фронта и 4–й армии — эпизодическая. В городе бардак. Люди пытаются что–то делать, только приказов сверху нет, а немцы идут быстрее, чем доходит любая бумага.

Недвигин отпустил наши плечи и вернулся к столу. Он не сел, а встал сбоку от карты, положив ладони на край столешницы. В тусклом свете лампы лицо его казалось вырубленным из старого дерева: жёсткие скулы, усы, тени под глазами, складки у рта. Он не перебивал, не ахал, не ругался. Просто слушал.

— Дальше, — сказал генерал.

— В тылу обнаружена диверсионная активность, — продолжил Зимин. — По пути в Пинск мы несколько раз вступали в бои с большими группами диверсантов, которые были переодеты в форму бойцов и командиров Красной Армии. Уничтожена группа полка особого назначения «Бранденбург–800» под командованием оберфельдфебеля Григоряна. Численность — четырнадцать человек. На их базе в лесу находились немецкие парашютисты, по документам — из первого парашютно–егерского полка. Там же выявлена работа группы, переодетой в форму НКВД, под командованием лейтенанта Янкаускаса, бывшего офицера литовской армии. В ходе боя группа уничтожена, захвачены пленные.

— Всему этому есть доказательства? — ошарашенно спросил начальник штаба.

— Есть, товарищ полковник, — повернулся к нему Зимин. — С тел убитых диверсантов взяты личные документы — солдатские книжки. А также захвачены карты и шифроблокнот.

— Лейтенант Метёлкин, принять всё это потом под опись, — приказал Недвигин.

— Есть, товарищ генерал–майор, — почти торжественно ответил «Ванечка». — Приму, опишу, зарегистрирую.

Зимин дождался, пока этот короткий обмен репликами закончится, и продолжил.

— Выявлена главная угроза для нашей дивизии, товарищ генерал–майор: с северо–востока на нас движется 3–я танковая дивизия. Судя по всему, противник восстановил мост через Риту. Мы видели по дороге движение колонн: танки, артиллерия, сапёры, пехота. Мы перебили разведывательный дозор, захватили немецкий броневик «Sd.Kfz. 221», взяли двух пленных.