— Стоять! — крикнули из кустов. — Ещё шаг — стреляем!

Я остановился. Стоять с поднятыми руками оказалось тяжелее, чем идти. Мышцы плеч сразу начали ныть, будто я держал не пустые ладони, а пару ящиков с патронами.

— Стою! — ответил я. — Только вы тоже головой думайте, мать вашу! Позовите старшего!

Кусты впереди зашевелились. Я увидел ствол винтовки, потом край пилотки, потом чьё–то грязное, заросшее щетиной лицо. Ещё правее блеснул диск «ДП–27». «Секрет» был устроен грамотно: один пулемётчик, двое стрелков. Позиция замаскирована свежими ветками и дерном, подкопана в старой межевой канаве. Если бы они не окликнули, мы могли подойти почти вплотную и заметить их только тогда, когда стало бы поздно.

— Назови свою фамилию ещё раз! — потребовал голос.

— Сошников! Владимир Михайлович! — крикнул я. — Девятнадцать лет, комсомолец, боец пятьдесят четвёртой разведроты!

В кустах наступила короткая пауза. Потом кто–то выругался и переспросил уже совсем другим, удивлённым тоном.

— Твою мать… Сошников?

Из канавы поднялся широкоплечий коренастый парень с сержантскими треугольниками на петлицах, и спокойными внимательными глазами. На его груди висел «ППД» с барабанным магазином. Я вспомнил его не сразу — два дня назад, когда мы познакомились, он выглядел как «с картинки» — подтянут, гладко выбрит. И даже в начищенных сапогах. Сейчас его гимнастёрка была покрыта пылью и засохшими пятнами глины, а на посеревшем бинте, намотанном на предплечье, виднелись бурые пятна. Он смотрел на меня так, будто увидел человека, которого собственноручно закопал позавчера.

— Сержант Коваленко? — спросил я, не опуская рук. — Узнал наконец? Может, теперь перестанете стрелять?

Коваленко несколько секунд молчал. Потом резко махнул рукой своим.

— Отставить огонь! Свои это! Мать вашу так, стволы вниз, но смотреть по сторонам! Сошников, ты что ли? Живой?

— Вроде пока да, — ответил я. — Руки можно опустить, или ты хочешь, чтобы я тут памятником постоял?

— Опускай, — сказал Коваленко, выбираясь из канавы. — Только без резких движений. Не обижайся, брат, время сейчас такое, что родную мамку из пулемёта встретишь, если она из леса не вовремя выйдет.

— Не обижаюсь, — сказал я, опуская руки и чувствуя, как кровь снова побежала по затёкшим плечам. — Зима! Поднимай людей. Только медленно. Это свои.

Зимин поднялся из травы первым, держа руки открытыми и не трогая оружия. За ним поднялись остальные. Климчук рывком поставил на ноги пленных, причём сделал это так резко, что молодой немец едва не ткнулся лицом обратно в землю.

Бойцы Коваленко не расслаблялись — стволы уже не смотрели нам прямо в грудь, но каждый боец держал оружие так, чтобы в случае чего вернуть его на линию огня за долю секунды.

Коваленко подошёл ближе и остановился в двух шагах от меня. Лицо у него было пыльное, серое от усталости, на правой скуле свежая ссадина, губы потрескались. Он оглядел меня с ног до головы, потом перевёл взгляд на Зимина, на Панкратова с немецким пулемётом, на Климчука, на связанных пленных, и только после этого покачал головой.

— А я уж думал, всё, пропали вы, — сказал он. — С тех пор, как за линию окопов вас проводил, ничего про вас не слышал.

Коваленко посмотрел на немцев. В его взгляде не было любопытства. Только тяжёлая ненависть человека, который похоронил слишком много своих сослуживцев, павших от рук этих скотов.

— Ну, вы даете, разведка! Вернулись! И пленных привели, — сказал он.

— Нам надо срочно к комдиву! — сказал я. — Что тут у вас происходит?

— Немцы утром ударили по флангу, — ответил Коваленко. — Со стороны шоссе на Кобрин. Без артподготовки — хотели врасплох застать — до двух десятков танков при поддержке батальона пехоты. Но мы были готовы к атаке с той стороны, отбились, хотя и с трудом. Одновременно навалились на центр нашей обороны, чтобы мы не смогли перебросить людей. Там тоже было жарко. И вот с тех пор жмут с двух сторон, три или четыре атаки было. Мы держимся, но боеприпасы почти закончились. У некоторых бойцов в моем взводе по пять патронов на винтовку осталось. У пулеметчиков — по полдиска. Комдив час назад по окопам ходил. Если бы не он, может, уже посыпались бы.

— Нам срочно нужно в штаб дивизии, — сказал Зимин. — Это немецкая танковая дивизия во фланг вышла. Мы их передовой отряд уничтожили, пленных взяли.

Коваленко выругался тихо, но очень выразительно.

— Я дам вам провожатого. А то ребята на позициях сейчас нервные, а у вас вид такой, что любой боец сначала стрелять начнёт, потом разбираться. С трофейными автоматами, немецким пулемётом, пленными… Хорошо ещё, что я тебя узнал, Сошников. А то лежали бы сейчас в траве, и я бы потом до конца жизни себе это вспоминал.

— Не ты один, — сказал Зимин. — Я бы тоже вспоминал. Недолго, но очень громко.

Коваленко даже не улыбнулся. Он повернулся к своим и крикнул:

— Корнеев! Ко мне!

Из канавы поднялся молодой красноармеец. Его я тоже, как и Коваленко, узнал не сразу, хотя видел всего два дня назад. Тогда это был мальчишка с растерянным взглядом, худой, веснушчатый, с сидевшей набекрень пилоткой, жутко краснеющий от смущения. Теперь перед нами стоял другой человек. Те же веснушки, тот же острый подбородок, те же большие глаза, но взгляд стал сухим и внимательным. Пилотка сидела низко, винтовка в руках лежала уверенно. На рукаве — засохшая кровь, может, чужая, может, своя. На лице — серый налёт пыли и усталости. Война успела пройтись по нему грубой рукой и стереть лишнее.

— Виделись, — сказал я, глядя на него. — Ты на посту стоял, когда я из Кобрина вернулся. Водил меня к комбату, и в его блиндаже штыком плащ–палатку пропорол.

Парень моргнул, узнал меня и чуть заметно смутился, но не покраснел.

— Так точно, товарищ, — ответил он. — Помню. Вы тогда на мотоцикле приехали.

— Было дело, — сказал я. — А ты изменился.

Он посмотрел куда–то в сторону позиций, где снова глухо ухнул разрыв.

— Все изменились, — сказал Корнеев. — Кто не изменился, тех уже хоронят.

Слова прозвучали без позы, без желания показаться старше. Просто факт. И от этого стало особенно тяжело.

Коваленко положил ему руку на плечо.

— Проведёшь их к штабу дивизии. Быстро, но не по прямой. Через старый ход сообщения, потом по обратному скату. Понял?

— Понял, товарищ сержант, — ответил парень.

— И смотри, Корнеев, головой отвечаешь. Это люди из разведки. Их сам комдив ждёт.

— Доведу, — сказал красноармеец.

Коваленко снова повернулся к нам.

— Дальше идите за ним. Оружие держите так, чтобы наши не нервничали. Пленных — в середину. Если где окликнут, сразу называйте часть и говорите, что идёте к Недвигину. Я бы сам проводил, но «секрет» оставить не могу. Немцы сегодня уже два раза пытались щупать в этом направлении.

— Спасибо, сержант, — сказал Зимин, уже собираясь идти. — Что не перестрелял нас к чёртовой матери.

Коваленко посмотрел на него устало и прямо.

— Не за что благодарить. Чуть не перестрелял. Просто повезло, что Сошникова узнал. Идите уже. Чем быстрее комдив услышит, что вы принесли, тем больше шансов, что все наши смерти были не зря.

Провожатый повёл нас вдоль канавы, потом через узкую полоску кустов к ходу сообщения. Сначала мы шли по открытым покосам, пригибаясь, хотя прямой опасности вроде бы не было. Потом земля под ногами резко ушла вниз, и мы оказались в старой траншее, наспех восстановленной после артобстрела. Стены осыпались, кое–где их подпирали жердями и досками, выдранными, видимо, из ближайших сараев.

Чем ближе мы подходили к штабу, тем отчётливее становилось видно, насколько тяжёлым было сегодняшнее сражение. Окопы на многих участках выглядели как цепочка воронок, кое–как выровненных в паре мест.

ЗКП дивизии оказался не в домике, где я видел Недвигина раньше, а в большом блиндаже на обратном скате холма. Вход в него прикрывали маскировочные сети, на которые набросали свежих веток. Рядом в стрелковых ячейках разместились бойцы охраны. Старший из них, увидев нашу процессию, настороженно поднял ствол «СВТ».