Мы приближались к ЛБС. Линии боевого соприкосновения.

Этот термин сам собой всплыл в голове. Не «передний край», не «линия обороны», не «позиции дивизии», а именно ЛБС.

— Зима, — негромко сказал я, когда сержант поравнялся со мной на очередной короткой остановке, пока Гаврилюк проверял впереди низинку. — Напрямую через позиции не пойдём — свои нас могут положить раньше, чем мы рты откроем.

Зимин, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, согласно кивнул. Усы у него потемнели от влаги, гимнастёрка на спине прилипла, но глаза оставались живыми, настороженными, цепкими.

— Возьмем севернее? — уточнил он тихо. — Там окраины Малориты почти вплотную к лесу примыкают, между ними только полоса лугов. Думаешь, там немцев нет?

— Ну, будем надеяться, — ответил я, пожав плечами. — Других вариантов все равно нет.

Сержант несколько секунд смотрел на меня, потом махнул рукой Гаврилюку. Кубанец возник перед нами бесшумно, словно вырос из мха. Он был весь в мелких веточках и хвое, на правой щеке виднелась тонкая царапина от еловой лапы. Но держался следопыт спокойно, даже дышал ровнее остальных, хотя шёл первым и постоянно работал глазами, ушами, ногами, чуть ли не кожей.

— Гриша, что там впереди? — спросил Зимин.

— Низина, товарищ сержант, — ответил Гаврилюк. — Прямо идти нельзя, под слоем мха сырая земля, завязнем по колено. Левее сухая грива, она уводит к северу. Если по ней пройти, выйдем к городу не с дороги, а из леса.

— Тогда веди, Григорий, — сказал Зимин. — Только смотри, не заведи нас к чёрту на именины.

— К чёрту не поведу, товарищ сержант, — спокойно ответил Гаврилюк. — У него сегодня и без нас гостей хватает.

Эта сухая реплика неожиданно вызвала несколько тихих смешков. Даже Панкратов, тащивший на плече «МГ–34» и ленты, фыркнул. Смех был приглушенный, короткий, как глоток воды из почти пустой фляги, но всё равно помог. Люди были на пределе.

Мы свернули левее. Гаврилюк повёл нас по едва заметной сухой полосе между двумя заболоченными низинами. Здесь снова потянуло влагой. Комары почуяли людей и облепили лица, шею, кисти рук. Я пару раз машинально хотел прихлопнуть особо наглую тварь на щеке, но вовремя остановился. В лесу лишний резкий хлопок иногда звучит громче выстрела, особенно когда все ждут опасности.

Мы продолжали обходить передний край. Прямо к канонаде не шли. Гаврилюк вел нас севернее, иногда почти перпендикулярно к звукам боя, и это раздражало: когда свои рядом и им, возможно, нужна помощь, хочется идти прямо, ломиться через кусты, болотца, лишь бы скорее выйти к людям в такой же форме. Но опыт говорил другое. Война вообще часто состоит из таких противоречий: чтобы быстрее добраться, надо сделать крюк, чтобы выжить, надо не стрелять, чтобы помочь своим, надо сначала не дать своим же тебя пристрелить.

Часа через полтора лес начал меняться. Сухая грива пошла на подъём, сосны расступились, между ними появились просветы, а где–то впереди, за зелёной полосой кустов, мелькнуло открытое пространство. Гаврилюк поднял руку. Колонна замерла. Все присели или легли, как уже привыкли делать без лишних команд.

Я подполз к нему.

— Что там? — спросил я шёпотом.

— Покосы, — ответил он. — За ними Малорита должна быть. С северной стороны. Смотрите: дым вон там, правее, это уже позиции. А тут… пусто! Ни немцев, ни наших не видно и не слышно.

Я поднял голову и осмотрелся. Перед нами лежала неширокая полоса лугов: высокая трава перемежалась лентами скошенной. Поблизости виднелось несколько копён сена, уже потемневшего, покосившийся шалаш из жердей, а дальше — редкие кусты, за ними огороды, сады и крыши одноэтажных домиков окраины.

Малорита.

Мы дошли!

Не через «парадный вход», не по дороге, а с тыла, с северной стороны, через хозяйские покосы, огороды, перелесок. Над городком висел дым. Множество разрозненных серых столбов смешивались в одно густое облако. Немцев здесь действительно не было. По крайней мере, сейчас.

Мы выбрались к своим!

Это понимание пришло не радостью, а со странной пустотой. Казалось бы, можно выдохнуть, улыбнуться, перекреститься, если кто верующий, обнять соседа, обматерить судьбу и сказать, что проскочили. Но никто не радовался. Слишком много людей осталось за эти два дня в лесах, у дорог, в сгоревших машинах, на старых хуторах. Слишком близко гремел бой. И до конца было ещё далеко.

Зимин подполз к нам, присмотрелся к домам, к дыму, к полосе покосов.

— Похоже, вышли, — сказал он. — С северной стороны, как ты и обещал, Григорий. Молодец.

— Немцев тут нет, — подтвердил Гаврилюк. — Но свои могут быть где угодно. Тут уже передний край близко.

— Значит, дальше аккуратно, — сказал я. — Так и идем цепочкой. Пленные в середине. Белую тряпку бы какую…

— Белой тряпки у нас нет, — вздохнул сержант. — Пойдем медленно. Сошников рядом со мной. Гаврилюк впереди, но не отрывайся. Если кто окликнет — не дёргаться. Оружие стволами вниз.

— А если свои сразу пальбу откроют? — спросил Гаврилюк.

— Тогда падаем и орем, что мы — разведчики, — ответил Зимин. — Других премудростей у меня нет.

Мы медленно вышли из леса и цепочкой побрели через луг. Высокая трава цеплялась за сапоги, хлестала по коленям, прятала неровности земли. Пахло сеном, полынью, дымом и пороховой гарью. Солнце стояло ещё высоко, но день уже клонился к вечеру — тени от копён вытянулись на несколько метров.

И тут впереди, слева от заросшей межи, из самой травы, словно земля заговорила человеческим голосом, резко крикнули:

— Стой! Кто идёт⁈

Мы замерли. Вернее, почти замерли. Пленные, не поняв команды, сделали ещё пару шагов, и этого оказалось достаточно. Слева хлопнул винтовочный выстрел. Пуля прошла так близко, что я услышал её сухой, сердитый свист возле уха. Следом ударила короткая очередь из ручного пулемёта — не точно по нам, а поверх голов. Пленные сдавленно заорали и повалились на землю так быстро, словно всю жизнь тренировались падать по команде.

— Ложись! — рявкнул Зимин всем остальным. — Не стрелять!

Я рухнул в траву, выставив вперед автомат. Ещё одна очередь прошла справа, срезав стебли буквально в метре от лица. По нам стреляли не немцы. Били, судя по скорострельности, из «дегтяря». Это был замаскированный пост, «секрет», выставленный в тылу «на всякий случай».

— Свои! — заорал я, подняв голову ровно настолько, чтобы голос пошёл вперёд, но не настолько, чтобы получить пулю в лоб. — Не стреляйте, мужики! Свои! Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота! Семьдесят пятая стрелковая дивизия! Хорош палить, мать вашу!

Ответом была ещё одна очередь, но теперь явно выше. Пулемётчик предупреждал: слышу, но не верю.

— Лежать! — крикнул Зимин нашим. — Не стрелять! Кто выстрелит по своим, лично башку откручу!

— Да они нас сейчас сами положат! — зло сказал Седых из травы. — Может, хоть белую портянку поднять?

— Не дёргайся! — ответил Зимин. — Вовка, что делать будем?

Я уже знал, что делать. Скверный вариант, но другого не было. Если мы будем лежать и орать из травы, «секрет» будет держать нас на прицеле до подхода подкрепления, и тогда нас просто «порубят» в чистом поле, не особо разбираясь.

Я отложил в сторонку «МП–40», и начал медленно подниматься, держа руки над головой. Сначала встал на колени. Выстрелов не было, и я вытянулся в полный рост.

Мир мгновенно стал слишком большим. Когда лежишь в траве, у тебя есть хотя бы иллюзия укрытия. Когда встаёшь под прицелом пулемета, чувствуешь каждый сантиметр собственного тела: грудь, живот, горло, лоб. Всё кажется огромной мишенью. Трава шуршит у сапог, солнце бьёт в лицо, пот ползёт по спине, а где–то впереди, из кустов, на тебя смотрит ствол, и боец, прильнув к прицелу, уже выбрал на тебе точку, куда всадит пулю, если решит, что ты враг.

— Свои! — крикнул я, поднимая руки выше. — Красноармеец Сошников Владимир Михайлович! Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота! Идём из немецкого тыла! У нас срочное донесение для генерала Недвигина!