— Ремлетучка, — сказал я. — Ремонтники танков.

Сержант оглядел грузовики, потом перевёл взгляд на склоны, на убитых немцев, валявшихся в траве. Лицо его было мрачным, но спокойным.

— Жаль, — сказал он. — Оборудование бы пригодилось. Но не утащим. Да и не до станков нам.

— Тогда — сбросим их вниз. Чтобы не достались врагу.

Мы сняли первый «Крупп» с ручника, навалились гурьбой. Круглов, сев за руль, направил грузовик к краю дороги. Там, где склон стал круче, он выскочил, и машина покатилась вниз, набирая скорость, ломая кустарник. У подножия холма она пару раз кувыркнулась и застыла на боку, выпустив из разбитого радиатора облачко пара.

Второй столкнули аналогичным способом.

Обыскивать убитых немцев не стали. Надо было торопиться.

Когда я вернулся в броневик, Панкратов сидел в башне с довольной улыбкой, поглаживая приклад «МГ–34», будто это была любимая собака.

— А лихо получилось! — сказал он, — минута огня и полдесятка вражин стали покойниками. Я бы так всегда воевал — сидишь, жмёшь на спуск.

— Не расслабляйся, — ответил я. — Нам просто повезло.

— Да я и не расслабляюсь, — хмыкнул Матвей. — Но всё-таки лихо мы их!

Я завёл мотор и тронулся.

Броневик полностью оправдал себя. Враг видел перед собой немецкую машину и не ждал подвоха до последнего мгновения. «Sd.Kfz. 221» дал нам драгоценные секунды, чтобы приблизиться вплотную и расстрелять врагов с короткой дистанции.

Я бросил взгляд на спидометр — стрелка дрожала на отметке, которую на такой дороге иначе как авантюрой не назвать. Но времени не было.

Малорита приближалась.

От автора:

Новинка от Гурова и Фишера!

В суде он вытаскивал безнадёжных. Теперь безнадёжный — он сам: чужое тело, чужой век и враги у самой двери.

https://author.today/reader/608254

Радость от победы над ремонтниками была недолгой. Она сдулась, как проколотый мяч, стоило только отъехать от места боя и снова оказаться среди этого бесконечного белорусского леса, где за каждым поворотом могла стоять немецкая колонна, а за каждым кустом прятаться дозор с пулеметом.

Впереди всё явственнее гремела канонада. Не одиночные выстрелы, а сплошной, непрекращающийся гул артиллерии. Он лишь изредка затихал на несколько минут, а потом снова накатывал плотной волной, будто там, за лесом, кто–то огромный и злой ворочал железные жернова.

Я держал максимально возможную скорость, но «максимально возможная» на этом просёлке означала постоянное балансирование между желанием лететь как можно быстрее и твёрдым знанием, что один неверный манёвр посадит машину на брюхо или разобьёт подвеску о корень, торчащий из земли, как спрятанный лом. Колёса то цеплялись за плотный песок, то проваливались в подсохшую грязь, то скользили по глинистой колее. Броневик мотало, подбрасывало, иногда так сильно, что Панкратов бился плечом о край башни, негромко охал от боли, но не ругался, а лишь старался встать устойчивее, и продолжал смотреть вперёд.

— Володя, правее бери! — крикнул он сверху, перекрывая гул двигателя. — Впереди промоина.

Я послушно взял правее, чувствуя, как переднее колесо прошло буквально по краю глубокой ямы, наполненной жидкой грязью. Идущий позади «Опель» повторил мой манёвр, стараясь не отстать.

— Слышишь канонаду? — громко спросил я.

— Слышу! — отозвался Матвей. — Громыхает так, будто кто–то железными дверьми хлопает. Так мы прямо в мясорубку едем!

— Мы едем к своим, — ответил я. — Разница небольшая, но очень важная.

В просветах между деревьями иногда открывались полосы болот — неподвижные, тёмные, покрытые ряской, с кривыми соснами на кочках и мёртвыми стволами, торчащими из воды, словно обломанные колья. Над водой висела мошкара, плотная, живая, дрожащая в солнечных лучах. По обочинам попадались низкие кусты малины, заросли папоротника, ольха и молодые берёзки, совсем ещё тонкие, светлые, как на открытках.

Сейчас вся эта летняя зелень только раздражала меня. Мир не имел права быть таким красивым, когда где–то впереди немецкая артиллерия месила позиции нашей дивизии, а мы, вместо того чтобы лететь туда напрямик, вынуждены были пробираться по просёлкам, прятаться от каждой встречной колонны и считать минуты, как патроны в последнем магазине.

Первый хутор появился неожиданно, после длинного поворота, где дорога огибала заболоченную низину и выбралась на небольшой сухой пригорок. Я узнал его сразу. Дом, сараи, колодец, старый плетень, за которым темнели огороды. Мы проезжали здесь всего два дня назад. Тогда в отряде было гораздо больше людей, тогда Ступин, живой, розовощёкий, суетливый, умудрился соорудить горячую еду из того, что нашёл в доме и у нас в запасах. Тогда бойцы, измученные дорогой, ели так жадно, будто ложками не кашу черпали, а саму возможность ещё немного пожить.

Я невольно сбросил скорость. Не потому, что собирался останавливаться, а просто нога сама чуть отпустила педаль газа, когда взгляд зацепился за знакомое крыльцо. В памяти всплыло бледное, с каплями пота, лицо Ступина, когда он умирал у сгоревшего грузовика, пытаясь рассказать, кто напал на оставленных у техники людей.

Панкратов тоже узнал это место.

— Не будем останавливаться? — спросил он.

— Нет, — решительно ответил я.

— Правильно, — сказал Матвей после короткой паузы. — Нечего тут теперь делать.

Он сказал это грубо, почти сердито, но я понял, что сердится он не на хутор и не на меня. Просто это место слишком многое напоминало.

Мы знали, что здесь произошло. Григорян рассказал достаточно. Диверсанты убили хозяев, а тела сбросили в болото. И вроде бы дом ещё цел, на столе чашки с недопитым молоком, на лавке детские игрушки, в сарае — инструмент, в амбаре — зерно, но людей, ради которых всё это существовало, больше нет.

«Опель» позади тоже не остановился. Хотя стоило бы набрать воды из колодца. У ребят, видимо, тоже были схожие грустные мысли.

Нам дико везло — мы проехали еще часа два, проскочили мимо второго пустого хутора, но везение на войне — штука изменчивая — впереди, за поворотом, послышался шум моторов. Сначала слабый, почти неотличимый от далёкой канонады, потом всё более явный. Двигатели работали ровно, уверенно, без натуги, будто двигались по хорошей дороге. Панкратов немедленно ударил сапогом по спинке моего сиденья и поднял руку, давая сигнал сержанту.

— Матвей, нам надо убраться с дороги! — заорал я, сбрасывая скорость. — Ищи подходящее место!

— Справа ельник! — прокричал в ответ Панкратов. — Вижу просвет между деревьями, метров через тридцать! Если аккуратно, броневик пройдёт!

Я резко повернул руль и увёл «Sd.Kfz. 221» с просёлка в едва заметный просвет. Ветки ударили по броне, заскребли по бортам, одна хлестнула Панкратова по плечу, но он только пригнулся. Почва здесь оказалась сухой, песчаной, с толстым слоем хвои. Броневик прошёл метров тридцать и уперся бампером в бурелом. «Опель» протиснулся за нами. Круглов с трудом вписал грузовик в тот же просвет, хотя правым бортом ободрал несколько веток. Двигатели мы заглушили почти синхронно.

— Всем из машины! — послышался голос Зимина. — Рассредоточиться! Без команды не стрелять! Пленных на землю, мордой вниз! Гриша, замети следы!

Бойцы высыпались из кузова. Климчук рывком стащил обоих немцев на землю и уложил между корнями, поставив сапог одному на спину, чтобы не вздумал шевельнуться. Гаврилюк убежал к дороге, на ходу подбирая сорванные еловые лапы, чтобы использовать их в качестве веника. Седых залёг у поваленного ствола, положив пулемет в развилку между торчащими сучками. Зимин подошел ко мне, когда я выбрался из броневика.

— Сколько их? — спросил сержант.

— По звуку — несколько грузовиков, — ответил я. — Танков не слышно.

— Пропустим! — четко сказал сержант. — Даже если там всего взвод пехоты, нам сейчас бой не нужен. Чем ближе к Малорите, тем дороже каждая минута и каждый патрон.