Гаврилюк выдержал мой взгляд — спокойно, без вызова.

— Дедушка пластуном был, — ответил он, и в его голосе зазвучала та скрытая гордость, которая не выставляется напоказ, но всегда сидит где–то глубоко, в корнях. — В старой, ещё императорской армии. Много ухваток мне передал. И на охоту с детства брал. Так что глаз у меня намётанный.

— Вот оно что, пластун, значит, — с уважением произнес я.

Зимин, который всё это время молча разглядывал следы, поднял голову.

— Что делать будем? — спросил он. — Надо бы найти этих уродов и покарать…

Гаврилюк кивнул в сторону дороги.

— Они в сторону Пинска уехали.

Зимин резко повернулся к нему — резко, как пантера, которая услышала добычу.

— Точно?

— Следы шин туда ведут! — уверенно, без тени сомнения, ответил Гаврилюк

— Тем более — нам по пути! — решительно сказал сержант.

Я оглядел стоянку.

От «Опеля» оставался чёрный скелет, мотоцикл–«одиночка» валялся на боку примерно в таком же состоянии.

— На чём догонять будем? — спросил я.

— На втором мотоцикле, — ответил Зимин, кивнув на «М–72» с коляской.

Гаврилюк покачал головой.

— У него бак пробит, — пояснил он. — У «одиночки» и грузовика — тоже. Немцы дождались, пока лужи натекут, и бросили спички. Только второй мотоцикл не загорелся — спичка просто потухла в бензине.

— Чудеса… — сказал Зимин хмуро, глядя на мотоцикл, на лужу, на спичку. — Но у нас теперь есть еще один грузовик. Там, на поляне. Надеюсь, Круглов справится!

— И я надеюсь, — ответил я. — Иначе придется пешком в Пинск топать. С ранеными. В любом случае — нам быстро диверсантов не догнать.

Зимин кивнул, не поворачивая головы.

— Не догнать, — повторил он. — Но мы их всё равно найдём. А пока — надо заканчивать здесь. Похоронить наших, собрать всё, что уцелело, перевязать раненых. И ждать Круглова.

Круглов не появлялся. Ни через час, ни через два. Солнце начало клониться к западу. Под деревьями легли густые тени. За это время мы успели похоронить погибших товарищей в лесу, выкопав неглубокую могилу. С останками Завьялова пришлось повозиться — кабина «Опеля» выгорела дотла, и то, что осталось от водителя, поместилось в одном мешке. В ногах погибших я, под удивленными взглядами Зимина и Гаврилюка, поставил колесный диск — запаску от «Опеля».

— Вовка, а это еще зачем? — спросил сержант.

— Так их потом легче найти будет, — ответил я.

Закопченный диск блестел в полумраке, словно вороненый.

Поверх тел я положил кусок жести — оторванную створку капота «Опеля» — на которой нацарапал ножом имена и возраст.

«Завьялов Илья, 20»

«Ступин Иван, 21»

«Нефёдов Пётр, 20»

«Сомов Алексей, 21»

«Кузьмин Дмитрий, 20»

Буквы вышли кривыми, но глубокими.

Семьдесят лет спустя сюда придут поисковики с металлоискателями. У них в наушниках зазвенит так, что не проверит это место они не смогут. Начнут копать. Найдут кости. Найдут створку капота с фамилиями. Перезахоронят с почестями на воинском мемориале. Не пропадут ребята без вести.

Потом мы наломали еловых лап и закидали ими холмик.

Все это время Михаил просидел рядом с братом, держа его за руку. Андрей не приходил в сознание — дышал тяжело, с хрипом, кровотечение не прекращалось — сквозь бинты проступили багровые пятна. Вероятно, один из осколков пробил кость черепа и задел мозг. Чудо, что после этого он вообще смог говорить.

— Как он? — спросил Зимин у Седых, когда мы вернулись с похорон.

— Живой пока, — ответил тот, не поднимая головы.

Круглов приехал, когда солнце коснулось края горизонта, и под кронами сгустился сумрак. Сначала мы услышали шум мотора — и, наконец, из «темного тоннеля» просеки вынырнули жёлтые круги фар. «Опель» выполз на дорогу и остановился.

Круглов вылез из кабины — усталый, перепачканный грязью и маслом, с красными глазами.

— Командир, было сложно, но мы справились! — сказал он, подходя к Зимину. — Пришлось повозиться — тот грузовик между двух стволов застрял, тросом тянули, а он — ни в какую. Пришлось срубать. Климчук и Кулешов здорово помогли, без них бы не справился.

— Как там Косуля и Добрынин? — первым делом спросил Зимин.

— Тарас что–то совсем расклеился — много крови потерял, а Витька — ничего, бодрячком. Убитых наших, Бойко и Коваля, пришлось там закопать. А здесь что произошло?

— Как видишь — ничего хорошего! — Зимин махнул рукой в сторону обгоревшего остова грузовика. — Нападение диверсантов. Всех наших положили, суки. Один только Андрей Седых в живых остался, но тоже сильно поранен.

— Вот прямо всех? — оторопел Круглов. — Ни хрена себе!

Зимин горестно вздохнул — я видел, как опустились его плечи.

— Ладно, рассусоливать некогда! Надо догнать тех мразей, которое это сотворили. Грузимся и едем.

— Зима, — сказал я. — Через час стемнеет окончательно. Куда мы там в темноте заедем?

— А я что, слепой, сам не вижу, что скоро ночь? — резко ответил Зимин. — Каждый час дорог. Грузимся!

Спорить я не стал и первым полез в кузов.

Дорога была ужасной. Просёлок превратился в полосу препятствий — корни, выступающие из земли, заставляли машину подпрыгивать и крениться. Промоины, полные подсохшей грязи, проглатывали колёса по ступицу, и грузовик с трудом выползал из них, рыча мотором на низкой передаче.

Когда после очередного удара о невидимое в темноте препятствие, внизу что–то громко хрустнуло, Круглов крикнул, перекрывая рев двигателя.

— Подвеска! Отвалится — встанем.

— Продолжать движение! — упрямо ответил сержант.

Через полчаса такой езды Зимин, наконец–то понял, что далеко не уехать, и скомандовал:

— Стоп, Петька! Сворачивай на ту полянку. Дождёмся рассвета.

Это была не полянка, а просто небольшой просвет между деревьями — только–только втиснуть грузовик.

Когда Круглов заглушил многострадальный мотор, сержант объявил:

— Привал! Перевязать раненых, принять пищу.

— А костерок можно запалить? — спросил Добрынин. — Горяченького хочется!

Сержант подумал несколько секунд и ответил:

— Ладно, пали. Лес глухой, авось немцы не почуят.

Мы собрали сушняк — ветки, шишки, кору — и разожгли небольшой костёр в углублении между корнями старой сосны. Пламя было маленьким, скупым, но давало тепло. Гаврилюк принёс ящик с консервами из трофеев, добытых в лагере Григоряна.

— Что–то немецкое, без надписей, — сказал он, доставая банку.

Этикетка на банке действительно отсутствовала, но на крышке были выбиты буквы и цифры — «W41» и «Schm».

— Похоже, что это свинина, — предположил я, повертев банку в руках. — «Schm» — это шмальц.

— Не отравимся? — опасливо проворчал Косуля.

— Вряд ли немцы стали бы подсыпать отраву в еду, предназначенную для диверсантов! — отмахнулся я, доставая нож.

Содержимое напомнило не нашу «классическую» тушенку, а нечто вроде жаркого с фасолью, сдобренное большим количеством белого жира.

Я первым поставил вскрытую банку на угли. Жир зашипел, по стоянке разнесся аромат мяса. Учуяв аппетитный запах, остальные бойцы тоже принялись вскрывать консервы и ставит их на угли.

— Эх, жаль, хлеба не хватает! — снова проворчал Косуля.

— И каши! — поддакнул Добрынин. — Обед у нас сегодня был вкусным. Жаль Ступина, теперь нам такого никто не приготовит.

После еды Зимин скомандовал:

— Отдыхайте! Несколько часов до рассвета у нас есть. Сошников, ты первым «на часах» стоишь. Потом Гаврилюк, Панкратов, Круглов, Седых. Я — последним.

Бойцы легли на траву, раненые разместились в кузове.

Я привалился спиной к дереву, положил на колени автомат и задумался.

Ровно сутки назад нас было восемнадцать. А сейчас осталось одиннадцать. Из них трое раненых, причем один — тяжело. Горькая арифметика войны — всего два боя и отряд уполовинен.

Через час я растолкал Гаврилюка, лег на его нагретое место, и провалился в сон. Проснулся от какой–то непонятной возни поблизости и сразу схватился за оружие. Было еще довольно темно, но небо уже начало светлеть. В этих утренних сумерках я увидел Зимина и Седых, стоящих возле откинутого заднего борта «Опеля». Решив, что поспать всё равно уже не удастся, тем более, что заметно похолодало, я встал и, на ходу разминая руки и плечи, подошел к товарищам.