Зимин ничего не ответил. Он снова посмотрел на Ступина, на его бледное, заострившееся лицо, на руки, всё ещё прижатые к животу, и его пальцы, сжимавшие плечо повара, дрогнули ещё раз. Он понял. Понял, что я прав. Что медицина здесь бессильна. Что всё, что мы можем сейчас сделать для своего товарища — это дать ему умереть спокойно, без лишней боли. Мы молча простояли возле умирающего несколько минут, пока он не испустил дух.

В этот момент тишину разорвал крик. Отчаянный, срывающийся, полный ужаса и надежды одновременно. Крик, который заставил всех вздрогнуть и обернуться.

— Здесь Андрюха в кустах, ещё живой! Помогите вытащить!

Из зарослей, метрах в пятнадцати от стоянки, нам махал рукой Миша Седых. Кустарник был высокий, густой, переплетённый диким хмелем. Услышав призыв о помощи, Зимин мгновенно вскочил на ноги. Растерянность исчезла. Он снова был командиром, собранным и решительным.

Мы бросились к кустам. Андрей Седых лежал на боку, неестественно подвернув под себя левую ногу. Рядом с ним, задрав вверх сошки, валялся перевернутый «дегтярь». Вернее, то, что от него осталось. Диск был разворочен прямым попаданием, смятый металл топорщился рваными краями, патроны рассыпались по земле, тускло поблёскивая в полумраке. Кожух был пробит в двух местах, и сквозь пробоины виднелся покорёженный ствол.

Андрей был ещё жив. Но в каком состоянии… Лицо его представляло собой страшное зрелище. Оно было полностью залито кровью, которая текла из множества мелких ран на лбу, щеках и подбородке. Осколки от поврежденного диска хлестнули по нему, словно картечь, и изорвали кожу в клочья. Один глаз вытек, второй, чудом уцелевший, смотрел в небо расширенным зрачком.

— Осторожно, за ноги его берите, а я за плечи! — скомандовал Зимин, подхватывая Андрея под мышки.

Я ухватил его за поясной ремень, Мишка за сапоги. Втроём мы подняли раненого, стараясь не делать резких движений, и понесли к стоянке, продираясь сквозь кусты. Ветки хлестали нас по лицам, но мы не останавливались. Андрей был лёгким, неестественно лёгким для взрослого мужчины. Словно жизнь уже вытекла из него, оставив только оболочку.

Когда мы вынесли его из тени кустов на открытое место, Андрей вдруг застонал и моргнул уцелевшим глазом. Видимо, от толчков, от резкой смены положения, к нему на мгновение вернулось сознание. Он обвёл мутным взглядом лица, склонившиеся над ним, и его разбитые, окровавленные губы дрогнули в подобии улыбки. Он узнал двоюродного брата, стоявшего ближе всех.

— Братуха! Это были немцы! — прошептал Андрей, едва шевеля губами. Голос его был тихим, как шелест крыльев бабочки, но в нём звучала такая сила, такая убеждённость, что все услышали. — Немцы… В форме НКВД… Я не сразу сообразил… Они начали убивать наших… Я дал очередь. В одного попал… Точно попал… Он упал… И вроде второго зацепил…

Единственный глаз пулеметчика закатился, и он снова потерял сознание.

Повисла тяжёлая, давящая тишина. Только пламя гудело, пожирая остов грузовика, да где–то в лесу, очень далеко, куковала кукушка, отсчитывая чьи–то недолгие годы.

Зимин медленно выпрямился, глядя на Андрея. Потом перевёл взгляд на Михаила, стоявшего на коленях. Потом — на догорающий грузовик. Потом — на тела погибших бойцов, разбросанные по стоянке. И наконец, на меня.

— Кто это мог быть, Вовка? — спросил сержант, и в его голосе не было ни страха, ни растерянности. Только холодная, концентрированная ярость. Ярость человека, который только что потерял половину своего отряда и который жаждет узнать имя врага, чтобы воздать ему по заслугам.

Михаил достал из кармана гимнастёрки трофейный перевязочный пакет — в коричневой оберточной бумаге, перевязанный шпагатом. Когда он рвал упаковку, его пальцы, крупные, с обкусанными ногтями, едва заметно дрожали. Он начал перевязывать кузена бережно, почти нежно, как мать, которая пеленает младенца. Залитое кровью лицо Андрея, испещренное десятком мелких ран, постепенно скрывалось под белой тканью.

— Держись, братуха, — шептал Седых. — Держись, слышишь? Мы тебя вытащим. Я тебя не брошу.

Андрей не ответил. Только веко уцелевшего глаза дрогнуло — может, от боли, может, от того, что все–таки услышал.

Пламя, пожирающее «Опель», уже не ревело, а тихо шипело, ползая по обгоревшим доскам кузова и «скелету» кабины. Запах горелого мяса стал острее, он, казалось, висел над стоянкой тяжёлым, маслянистым облаком, оседал на одежду, на волосы, на кожу, забивался в нос, в горло, в лёгкие, и от него хотелось кашлять.

К нам бесшумно приблизился Григорий Гаврилюк, завершивший обход по «большому кругу». Он двигался вроде бы неторопливо, но его неторопливость была обманчивой: я заметил, как он сканирует взглядом каждый предмет, каждое дерево, каждую травинку.

— Товарищ сержант, разрешите доложить? — сказал Гаврилюк со своим особым, южнорусским акцентом, растягивая гласные.

Зимин поднял голову, выпрямился. Хрустнули позвонки — он слишком долго стоял согнувшись, разглядывая раненого Андрея.

— Давай, Григорий. Что–нибудь обнаружил?

— Они приехали с той стороны на двух машинах, — начал он, кивнув в сторону дороги. — На грузовике и легковушке. Их было шестеро. Они стреляли из пистолетов. Не наших… Вот, полюбуйтесь!

Он протянул ладонь, на которой блеснули свеженькие чистенькие гильзы.

— Это от патронов «Девять миллиметров 'Парабеллум», — разглядев их, сказал я. — Мне кажется, я понял, кто это был. Птицын упоминал, что одна из групп диверсантов переодета в форму НКВД. Командир — лейтенант Томас Янкаускас, бывший офицер литовской армии. Хорошо говорит по–русски. Его задача — уничтожение наших командиров, желательно высшего звена.

Зимин слушал, не перебивая. Только желваки заходили на его скулах — он стиснул зубы так, что побелели губы.

— Да, Григорян о нем упоминал, — сказал он после паузы. — Позывной «Берег–11», если не ошибаюсь.

— Кстати, Зима, а где Григорян? — внезапно сообразив, что не видел нигде нашего пленника, спросил я.

Зимин нахмурился.

— Дык, он же в кузове сидел, — сержант оглянулся на дымящийся остов грузовика. — И Завьялова тоже нигде нет.

Я подошёл ближе к сгоревшей машине. В кабине было видно нечто черное, обугленное, напоминающее брошенную в костер корягу. Но именно от этого «нечто» и шел мерзкий сладковато–приторный запашок.

— Зима, — сказал я тихо, не оборачиваясь. — Завьялов… в кабине «Опеля»… остался.

Зимин встал рядом, глянул на останки водителя, резко отвернулся.

— Так может и Григорян… в кузове… остался? — упавшим голосом спросил он.

Я заглянул в кузов, по прогоревшим доскам которого бегали крохотные язычки пламени.

— Нет, там пусто. Рации тоже нет. И нескольких ящиков не хватает, — ответил я.

— Значит, он жив, — сказал Зимин глухо. — Ушёл, сволочь. С ними ушёл.

Он помолчал, потом повернулся к Гаврилюку, который стоял в двух шагах, и слушал, не вмешиваясь.

— Что–нибудь еще заметил, Григорий?

— У них один раненый и один убитый, — твердо ответил Гаврилюк.

Я повернулся к Гаврилюку, посмотрел на него с новым, нарастающим интересом.

— Как ты это понял, следопыт? — спросил я, произнеся слово «следопыт» с лёгкой иронией.

Гаврилюк уловил насмешку, но ответил со спокойной уверенностью человека, который знает себе цену.

— Судя по следам крови на земле, — он показал на бурые пятна в пыли. — Потом одного унесли на руках в грузовик. Тут следы ног — глубокие, как под тяжестью. Идут к машине, не петляют. А второго просто отволокли — каблуки сапог оставили борозды в земле. Значит, он был уже мёртв — с раненым так не обращаются.

Я посмотрел на Гаврилюка внимательнее. Жилистый, с залысинами на лбу, из–за чего выглядел старше своих лет, он и до этого пару раз удивлял нас своей наблюдательностью при осмотре брошенных хуторов.

— Молодец! — похвалил я, на этот раз без всякой иронии. — Ты ведь говорил, что родом с Кубани, до армии работал в колхозе. Откуда такие познания?