— Тогда кто там стрелял? — громко спросил сержант и обернулся к нам.

Никто не ответил.

Михаил Седых стоял возле меня в кузове «Опеля», вытянувшись, как струна и прислушивался к далекой стрельбе. Панкратов, набычившись, установил сошки пулемёта на крышу кабины. Климчук и Кулешов придерживали раненых Добрынина и Косулю, которые сидели у борта, привалившись спинами к ящикам с патронами. У Тараса через повязку на ноге сочилась кровь, капая на доски кузова. Добрынин баюкал простреленную руку и зло щурился. Гаврилюк устало вытер пот со лба.

Зимин несколько секунд прислушивался, но выстрелы уже смолкли. Он медленно перевёл взгляд на застрявший поперёк просеки грузовик, на мертвого диверсанта, навалившегося грудью на руль, на темную лужу, натекшую из пробитого радиатора. В воздухе стоял густой запах бензина, горячего металла и моторного масла.

Сержант быстро принял решение и резко скомандовал:

— Раненые остаются здесь. Кулешов, Климчук, прикройте их! Займите позиции по обе стороны просеки, чтобы ни одна сволочь не подобралась. Стрелять без предупреждения по любой цели. Круглов, делай что хочешь, но грузовик этот чёртов вытащи! Остальные за мной, бегом!

Он не стал ждать ответа. Он просто побежал. Тяжёлые яловые сапоги глухо затопали по мягкой земле просеки, взбивая прелую хвою и мелкие ветки. Я выпрыгнул из кузова и бросился следом, чувствуя, как колотится в груди сердце и пот заливает глаза. Сзади загрохотали об борт подошвами Панкратов, Седых, и Гаврилюк.

Бежать было тяжело. Ветки елей, протянувшиеся с обеих сторон просеки, хлестали по лицу и плечам. Под ноги настырно лезли корни, и я дважды спотыкался, и чуть не упал, с трудом удержав равновесие.

Воздух в ельнике стал казаться плотным и влажным, как в бане, каждый вдох давался с трудом. Солнце, клонившееся к западу, пробивалось сквозь густые кроны лишь редкими, косыми лучами, и в лесу царил зеленоватый, тревожный полумрак. Где–то над головой со скрипучими криками метались потревоженные птицы.

Пятнадцать минут этого безумного спринта показались вечностью. Лёгкие горели огнём, мышцы ног сводило судорогой, но никто не сбавлял темпа. Зимин бежал первым, задавая ритм. Я не отставал, держась чуть правее, чтобы в случае внезапного столкновения с врагом не оказаться на одной линии огня с командиром.

Когда мы выбежали к просёлочной дороге, где оставили наш грузовик и мотоциклы, там было тихо. Я слышал лишь шума ветра, и хриплое дыхание товарищей.

От того, что я увидел, у меня похолодело внутри. Нет, не от ужаса — за два года на ЛБС я видел вещи и пострашнее. От ярости. От бессильной, ледяной ярости, которая мгновенно разлилась по жилам, смывая усталость и боль в натруженных мышцах.

«Опель» горел. Языки пламени жадно пожирали кузов, вырывались из кабины через лопнувшие стёкла. Густой, чёрный дым столбом поднимался к небу, и в этом дыму кружились искры, подхваченные восходящим потоком горячего воздуха. Рядом, завалившись набок, полыхал мотоцикл–«одиночка». Резина на колёсах пузырилась и текла на землю чёрными, вонючими каплями.

И над всем этим стоял тяжёлый, удушливый запах горящего бензина, резины, краски и того, что не спутаешь ни с чем — запах палёного мяса.

Вокруг лежали тела.

— Панкратов, охранение! — выдохнул Зимин. — Занять позицию у поворота, перекрыть дорогу! Остальным — осмотреться, быстро!

Панкратов, ни слова не говоря, побежал к повороту, выставив перед собой пулемёт. Гаврилюк, держа карабин наизготовку, двинулся в обход стоянки по широкой дуге, вглядываясь в кромку леса. Михаил Седых застыл на месте, шаря глазами по телам, и губы его беззвучно шевелились — он искал брата.

Я пошёл вперёд медленно, очень медленно, переводя взгляд с одного тела на другое. Я заставлял себя внимательно разглядывать и запоминать каждую рану, каждую позу, в которой моих товарищей застала смерть. Это было нужно для понимания произошедшего.

Первым я увидел Нефёдова, которого сержант назначил помощником повара. Он лежал на спине, раскинув руки, и его обмотанная бинтом голова была запрокинута к небу. Под затылком растеклась тёмная лужа, и в ней, как в зеркале, отражались отсветы горящего грузовика. Пуля попала точно в переносицу. Входное отверстие было маленьким, аккуратным, почти незаметным. Выходного я не видел, но знал, что оно там, на затылке, рваное и страшное.

Вторым я обнаружил Сомова. Он сидел, привалившись спиной к колесу второго мотоцикла. В руках он всё ещё сжимал трофейный карабин. Пулевое отверстие зияло на левой стороне груди, прямо над сердцем. Кровь пропитала недавно отстиранную гимнастёрку насквозь, сделав ткань почти чёрной. Рядом с ним валялись две стреляных гильзы — он все–таки успел выстрелить в ответ.

Метрах в пяти от Сомова ничком, уткнувшись лицом в траву, лежал Кузьмин. Тот самый москвич–физрук, раненый в руку. Его правая, здоровая рука была вытянута вперёд, словно он пытался ползти. В спине, между лопаток, темнели два входных отверстия. Его добили.

Я сжал зубы так, что заныли челюсти, и пошёл дальше. Ступина, Завьялова и Андрея Седых нигде не было видно.

И тут меня окликнул Зимин.

— Вовка, бегом сюда! Он еще дышит!

У самого края стоянки сержант опустился на одно колено, склонившись над чьим–то телом.

Я быстрым шагом подошёл ближе и увидел, что это Ступин, наш повар. Его лицо, всегда румяное и округлое, теперь было мертвенно–бледным, покрытым мелкой испариной. Глаза закрыты, но губы едва заметно шевелились. Он лежал на боку, поджав ноги, прижимая обе руки к животу. Сквозь пальцы, покрытые запёкшейся кровью, выпирало что–то влажное, сизое.

Ступин открыл глаза. В них уже поселилось то особое, отстранённое выражение, которое бывает у людей, стоящих на пороге смерти. Он посмотрел на Зимина, и в его взгляде мелькнуло узнавание.

— Командир… — прошелестел повар. Голос был тихим, словно шелест сухих листьев под ветром. — Мы… всё…

— Что произошло? — спросил Зимин, наклоняясь ещё ниже, чтобы расслышать. — Говори, Иван. Говори, браток.

Ступин сглотнул. Это простое движение далось ему с огромным трудом. По подбородку стекла струйка крови. Он заговорил снова, медленно, с долгими паузами между словами.

— Приехали… какие–то бойцы… В фуражках… с васильковым верхом… На «Эмке»… и полуторке… Человек десять… Начали спрашивать… что мы здесь делаем… Мы говорим — разведка… А они… начали… документы… требовать… Сомов… что–то заподозрил… и за винтарь схватился… А белобрысый… меня ножом в брюхо…

Он замолчал, тяжело переводя дух. Губы его посинели, на лбу выступили новые капли пота. Я видел, как пульсирует жилка на его виске, всё медленнее, всё слабее. Жизнь уходила из этого большого, сильного человека, как вода уходит в сухой песок.

— Завьялов… в кабину… полез… — продолжил Ступин, и в его угасающем взгляде мелькнула тень. — Уехать хотел… Но те… из карманов пистолеты… выхватили… и давай палить… Прямо в упор… Нефёдова — в голову… Сомова — в грудь… Кузьмин побежал… его догнали… Тут из кустов пулемет ударил… кого–то из этих… завалил… Я в сторону пополз…

Он снова замолчал, и глаза его начали закрываться. Веки, тяжёлые, словно налитые свинцом, опускались, отсекая его от мира. Зимин, всё ещё стоя на колене, положил руку ему на плечо. Я видел, как дрогнуло лицо сержанта. Всего на мгновение, но дрогнуло. И снова закаменело.

— Вовка, его бы перевязать… — тихо, почти растерянно сказал Зимин, повернув голову ко мне. В его голосе, всегда уверенном и твёрдом, сейчас звучала беспомощность. Беспомощность командира, который теряет своих людей одного за другим и ничего не может с этим поделать.

Я покачал головой. Даже в моём времени, с современными антибиотиками и хирургией, такие раны считались тяжелейшими. А здесь, в лесу, без медикаментов, без стерильных инструментов…

— Зима, ему сейчас только в больничке смогли бы помочь, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только сержант. — И то — не факт. Проникающее в живот, все кишки порезаны, внутреннее кровотечение. Отходит он, минут пять ему осталось. Пусть лучше так… Он от шока сейчас боли не чувствует. Начнём его ворочать — всё равно умрёт, только в муках.