— Андрей умер, — глухо сказал сержант.

Михаил Седых отвернулся, оперевшись на борт. В кузове лежал неподвижный Андрей, бинты на голове полностью пропитались кровью.

— Косуля без сознания, — продолжил Зимин. — Рана на ноге опухла.

Я залез в кузов и наклонился над раненым. Тарас дышал тяжело, с хрипом, лицо побелело. Я приподнял край повязки — кожа вокруг раны стала фиолетовой, почти чёрной.

— Гангрена, — сказал я, вылезая. — Ему срочно нужно в госпиталь.

— Госпиталь… — Зимин сплюнул на землю. — До Пинска ещё ехать и ехать. И неизвестно, что там — может, уже немцы хозяйничают.

В этот момент к нам бесшумно подошёл Гаврилюк.

— Товарищ сержант, разрешите доложить!

— Что у тебя, Григорий? — устало спросил Зимин.

— Я вчера не заметил, но сейчас посветлее стало — видно следы! Как шин, так и сапог. Похоже, что диверсанты тоже здесь останавливались. Огня не разводили. Разрешите осмотреть окрестности, товарищ сержант?

— Иди, — Зимин махнул рукой и потер лицо жестом смертельно уставшего человека. — Блин, еще и это…

Гаврилюк вернулся минут через десять.

— Командир, я нашел! Идите за мной.

Мы пошли за следопытом. Гаврилюк вёл нас вглубь леса, через заросли папоротника. Метрах в двадцати от нашей стоянки, в буреломе, среди наваленных друг на друга, заросших лишайником, стволов сосен, лежали три тела.

Двое были в форме НКВД — с краповыми петлицами, с эмблемой «щит и меч» на рукаве. У одного нога была замотана пропитанным кровью бинтом. У второго — три пулевых отверстия на груди. Рядом с ними лежал Григорян. У него во лбу чернело маленькое, аккуратное отверстие.

У диверсанта с бинтом тоже виднелась дыра на лбу. Только тот, что с тремя ранами в груди, «сохранил голову целой» — вероятно, умер раньше.

— Это те самые, — сказал Гаврилюк. — Которые на стоянку напали. Одного Андрюха Седых из пулемёта завалил. Труп они с собой забрали. Второго — ранил в ногу,

— И его добили уже здесь. В упор, из пистолета, — добавил я.

Зимин присел на корточки рядом с Григоряном и задумчиво произнес:

— Недолго ты, Левон–джан, на свободе бегал… Не пожалели тебя твои дружки.

— Выбросили, как использованный гондон, — ответил я.

Сержант выпрямился, еще раз посмотрел на трупы.

— Жестокие ребята. Своих не щадят.

— Что с ними делать, товарищ сержант? — спросил Гаврилюк.

— Оставить здесь. Зверьё разберётся, — ответил Зимин, поворачиваясь, чтобы вернуться к дороге. — Собакам — собачья смерть!

— Одно радует — их осталось четверо! — сказал я в спину сержанта. — Правда, теперь они не отягощены раненым.

— Догоним и разберемся! — не оборачиваясь, на ходу, бросил Зимин.

Мы вернулись на стоянку. Седых и Круглов уже начали копать могилу для Андрея между корней большой сосны.

— Всем, кто с карабинами — вооружиться автоматами! — скомандовал Зимин. — У нас теперь большой запас.

Кулешов, Климчук и Гаврилюк, залезли в кузов, сложили «Маузеры», принялись выбирать из кучи наименее поцарапанные «МП–40». Добрынин, как опытный пользователь, давал подсказки и советы.

С похоронами и сменой оружия управились за полчаса, погрузились в грузовик, снова тронулись в путь — уже рассвело. Я сел за руль, сержант в кабине рядом. Панкратов стоял у переднего борта, поставив «МГ» сошками на крышу кабины. Остальные бойцы сидели молча, придавленные грузом тяжелых одномоментных потерь. Тарас Косуля так и не пришел в сознание.

Дорога по–прежнему была едва проходимой — торчащие корни чередовались с заполненными едва подсохшей грязью промоинами. Ехать приходилось «шёпотом», как говаривал мой наставник, едва больше двадцати километров в час.

— Интересно, а как они тут на «Эмке» и «полуторке» проехали, да еще и ночью? — спросил я, не надеясь на ответ, просто озвучивая свои мысли. — Они ведь никуда не сворачивали — вон, их колея прекрасно видна.

— Видимо слово какое–то волшебное знают, — почти не разжимая губ, ответил Зимин, напряженно всматриваясь вперед.

И я так и не понял — пошутил он или сказал серьезно.

Километров через пять этого мучительно переползания, Зимин насторожился и положил руку мне на плечо.

— Притормози, Вовка, я что–то вижу!

Мне приходилось постоянно смотреть прямо перед капотом, чтобы не пропустить очередное коварное препятствие, поэтому вдаль я не глядел. И только остановив машину, бросил взгляд в перспективу дороги — там, на самом пределе видимости, двигалось что–то небольшое и явно живое. Но на человека непохожее.

Панкратов сверху видел лучше, чем мы через грязное ветровое стекло, поэтому опознал таинственный объект быстрее. Нагнувшись к окошку кабины, Матвей негромко сообщил:

— Там лошадь с телегой. Едут в нашу сторону. Но людей рядом не видно.

— Глуши мотор, Вовка! — скомандовал Зимин. — Панкратов — остаешься на месте. Остальные — рассредоточиться!

Бойцы быстро выпрыгнули из кузова и скрылись в придорожных кустах. Я тоже вылез из кабины и встал за приоткрытой дверью, хотя знал, что никакой защиты в случае перестрелки она дать не сможет.

Лошадь неестественно быстро приближалась, и я сначала не понял почему, но через пару секунд увидел — животное мчалось галопом, вытянув шею с развевающейся гривой. Из–под копыт летели комья грязи, бока часто–часто раздувались, на морде клубилась пена, из ноздрей валил пар.

Телега неслась следом, подпрыгивая на корнях и ухабах. Узлы и мешки в ней высоко подскакивали, грозя вывалиться. А на облучке никого — вожжи свободно болтались рядом.

— Мать твою… — выдохнул Зимин в кабине. — Это что за…

Договорить он не успел — лошадь заметила наш грузовик, перегородивший дорогу, и попыталась обогнуть препятствие. Рванула вправо, туда, где деревья торчали, как ей с перепугу показалось, чуть более разреженно. Но фактически по обе стороны просёлка лес стоял стеной, и телега сразу зацепилась колесом за ствол берёзы. Раздался треск лопнувшей оси. Несчастная коняшка забилась в постромках, захрапела, заскребла копытами землю — и замерла, сотрясаемая крупной дрожью, роняя с губ густую пену.

— Всем стоять! — скомандовал Зимин, вылезая из кабины. — Не стрелять!

Я не отрываясь смотрел на телегу — среди узлов и мешков виднелись две пары ног в полосатых плисовых шароварах, заправленных в грубые сапоги.

Зимин начал осторожно приближаться к повозке, держа ее на прицеле автомата. Я пошёл следом, обходя с другой стороны. Панкратов на крыше молчал, но я знал, что его палец лежит на спусковом крючке пулемета.

— Зима, давай справа, я слева, — сказал я одними губами.

Сержант кивнул.

Мы подошли к телеге с двух сторон одновременно. Лошадь всхрапнула и шарахнулась, но деваться было некуда — повозка застряла капитально. Я приподнял край дерюжного мешка.

Мужчина под ним смотрел в небо остановившимися глазами. Лет шестидесяти, может, чуть больше. С окладистой седой бородой, в холщовой рубахе, поверх которой надет старый пиджак. На груди темнеют три аккуратных входных отверстия. Пули легли плотно, почти в одно место — короткая очередь с близкого расстояния.

— Крестьянин. Убит из автомата в упор, — констатировал я и отошёл на шаг, разглядывая содержимое телеги. — Судя по узлам и мешкам — беженец.

— Похоже, что старик нарвался на диверсантов, — негромко сказал Зимин. — Что–то увидел и они пристрелили свидетеля.

Лошадь жалобно всхрапнула, дёрнула постромки. Телега скрипнула.

— Что делать будем, командир? — спросил я.

Зимин посмотрел на меня и пожал плечами.

— Времени нет хоронить. Диверсанты уйдут дальше. Оставим здесь — может, кто еще проедет, приберут.

Из–за «Опеля» вышел Гаврилюк. Посмотрел на убитого старика, печально вздохнул, достал нож и перерезал постромки.

— Нельзя здесь лошадку оставлять, — пояснил он свои действия. — А так, глядишь, до какого–нибудь жилья сама добредет.

Мы с Зиминым переглянулись — Григорий Гаврилюк нравился мне всё больше — не забыл о животном побеспокоиться, а я даже об этом не подумал.